Книга 1636. Гайд по выживанию, страница 10 – Ник Савельев

— Нет. Это луковица, которая может разорить целый город. Я слышал, один коллекционер отдал за штуку «Семпер Августус» шесть тысяч гульденов. За одну луковицу. А старик ван де Схельте, этот сумасшедший цветовод, на моих глазах за полчаса заработал двенадцать тысяч за свою коллекцию.

— Я помню. Да. А потом те, кто купили у него эту коллекцию, внезапно умерли, — он запнулся, и я понял, о чём он подумал. Он резко отхлебнул вина, сменил тему. — А этот француз Декарт, он правда думает, что душа находится в шишковидной железе?

— Он в этом сомневается. А значит, существует. Только не ясно — он, или душа.

— Хитро, — Якоб хмыкнул. — Очень хитро. Значит, если я сомневаюсь, что я пьян…

— …то ты наверняка пьян. Поздравляю, ты философ.

Мы заливали вином те места в разговоре, где могли проступить опасные темы. «Элиза» было самым запретным словом. Оно висело в воздухе, огромное и невысказанное. Другими запретными темами были «как они там на ферме» и «чума и её симптомы».

К вечеру мы добрались до женевера, прозрачной, пахнущей можжевельником отравы. Это было уже серьёзным шагом, крепостью в градусов тридцать, не меньше. Ритуалы Якоба под действием алкоголя трансформировались. Он теперь строил созвездия из пробок, хлебных мякишей и сыра.

— Смотри, — говорил он, водя пальцем над своим творением на столе. — Вот это Венеция. А вот — наша гавань. Если поставить вот эту крошку сюда, то ветер будет попутным.

— Ты путаешь карту с территорией, — заметил я, наливая ещё.

— Все путают, — мрачно ответил он. — Все. Так оно и задумано.

Мы говорили о навигации, о различии испанского и португальского портвейна, о том, правда ли, что у страуса два желудка, и как это мог проверить Аристотель. Мы хохотали над чем-то совершенно несмешным. Смех был громким и прекрасно заглушал тишину.

А потом, уже в глубоких сумерках, когда свечи догорали, Якоб вдруг замолчал. Он сидел, обхватив голову руками, и смотрел в тёмное окно, где отражались наши пьяные, искажённые отражения.

— Бертран, — сказал он очень тихо, почти шёпотом. — А что, если они там…

Я замер, чувствуя, как хмельной туман мгновенно рассеивается, сменяясь ледяной трезвостью. Он вот-вот сорвётся. Скажет это.

— …что, если страусы на самом деле не прячут голову в песок? — закончил он, и в его голосе была такая отчаянная, такая искусственная наивность, что мне стало по-настоящему страшно.

— Тогда, — сказал я, наливая ему остатки женевера, — им явно стоит начать это делать. Отличная идея. За страусов.

Мы пили до тех пор, пока слова не перестали складываться в предложения, а комната не начала медленно вращаться. Ритуалы окончательно распались. Часы тикали где-то далеко, словно на дне моря. Страх уснул тяжёлым и беспокойным сном.

Утром нас ждала адская головная боль, горький привкус во рту и следующие восемь дней, которые вдруг показались немного короче. Мы нашли новый способ отсчитывать время. Не тиканьем часов, не чёрточками на стене, а глухим стуком пустой бутылки, отправляемой под стол. И это было неплохим прогрессом.

Четвёртый день начался с того, что Якоб не стал заводить свои часы. Он сидел и смотрел на циферблат с таким выражением, будто часы ему только что нахамили. Я понял его без слов. Ты можешь заводить механизм сколько угодно, но это никак не влияет на время. Оно продолжает течь с той же неторопливостью, с какой стекает патока.