Книга 1636. Гайд по выживанию, страница 79 – Ник Савельев

Я просыпался ещё затемно, завтракал холодным мясом и хлебом в таверне, а потом возвращался в контору. Там уже сидел Жак, его лысая голова склонена над книгой, ключи разложены веером, на столе кружка. Он встречал меня кивком и коротким «утро доброе», а через минуту уже начинал травить байки про местных, которые успел узнать за это время.

Я садился за свой стол, разбирал бумаги. Дел было много. За две недели, прошедшие после встречи с Матье, мы успели запустить голубиную линию. Птицы летали исправно — три часа от Льежа до Неймегена и обратно. Оттуда таким же образом — дальше, в Амстердам.

Первыми клиентами стали трое оружейников с нашей улицы. Я заходил к ним сам, показывал рекомендации, рассказывал про цены. Они слушали, кивали, задавали вопросы — про надёжность, про скорость, про то, не сопрут ли письма по дороге. Я отвечал, и к концу разговора они согласно кивали и выкладывали монеты.

— На пробу, — сказал один, толстый красномордый мастер с руками в шрамах. — Отправлю письмо поставщику в Амстердам. Если дойдёт быстро, будем работать дальше.

Письмо дошло за день вместо обычных двух недель. На следующий день толстяк прибежал в контору с двумя новыми клиентами.

— Работает, — сказал он, сияя. — Я уже ответ получил. Мои люди в Амстердаме купили медь по вчерашней цене, а конкуренты узнают об этом только через неделю.

С тех пор дела пошли. К концу второй недели у нас было уже двенадцать постоянных клиентов. Ещё человек двадцать приносили письма от случая к случаю. Жак вёл учёт, записывал каждое письмо, каждую монету. Ключи на его поясе звенели всё веселее.

— Бертран, — сказал он как-то вечером, когда мы закрывали контору. — А ведь мы богатеем.

— Пока ещё нет, — ответил я. — Но всё идет к тому.

— Точно, — согласился он. — Пахнет большими деньгами. Я чую.

Я улыбнулся. Жак чуял деньги за версту, как собака чует мясо.

Птицы летали исправно. Почти каждый день я ездил к Матье — привозил табак, проверял голубятню, забирал письма, которые приходили из Неймегена. Старик встречал меня кивком, молча отводил в сарай и показывал новых птенцов, которых готовил для нас.

— Хорошие птицы, — говорил он, поглаживая голубя по голове. — Умные. Дорогу найдут в любой туман.

— Даже в такой, как сегодня? — спросил я, кивая на окно, за которым ничего не было видно.

— И в такой, — ответил Матье. — Они не глазами дорогу ищут. У них внутри компас.

Я смотрел на птицу, на её круглый глаз, на перья, переливающиеся на свету, и думал о том, что у людей такого компаса нет. Люди плутают, ошибаются, выбирают не ту дорогу. А голуби летят прямо.

Вечерами я ходил в таверну. Не только потому, что хотелось есть или пить. Просто там было тепло, светло и людно. После целого дня в конторе, после разговоров с кузнецами, после поездок к Матье хотелось просто сидеть в углу, смотреть на огонь и ни о чём не думать.

Дюваль появлялся почти каждый вечер. Он садился за свой столик, заказывал ужин и вино, читал какие-то бумаги или просто сидел, наблюдая за публикой. Иногда мы перекидывались с ним парой фраз — о погоде, о ценах, о том, что в этом году зима будет холоднее прошлой. Иногда он подходил к моему столу и спрашивал разрешения присесть. Я разрешал.

За эти две недели я узнал о нём многое. Он любил говорить о себе — осторожно, но с видимым удовольствием. Рассказывал про Лион, где у него якобы был дом, про жену, которая умерла десять лет назад, про сына, который учится в Париже на врача. Про то, как он начинал с малого — торговал на ярмарках, возил сукно в Швейцарию, чуть не разорился, но выкарабкался.