Книга 1635. Гайд по выживанию, страница 24 – Ник Савельев

— От Текселя, — продолжал капитан, — зейдерзейский лоцман проведёт нас через Ден Хелдер и залив Зейдерзе. Возможно, придётся ждать прилива. Дойдём до самого Амстердама. Весь путь — дней семь-восемь, если погода и Господь не подведут.

Мы не просто плыли в Голландию. Мы совершали путешествие по строго расписанному сценарию, где любое отклонение грозило стать последним. Я смотрел в спокойное, обветренное лицо капитана и впервые за все это время почувствовал нечто вроде уважения. Это был профессионал, который вёл нас не сквозь романтику приключений, а сквозь суровую математику выживания.

Выйдя на палубу, я увидел, как Элиза, зябко кутаясь в плащ, смотрела на силуэты и огни других флейтов. Конвой напоминал гигантское, неторопливое животное, состоящее из множества частей. «Зефир» занял своё место в одной из линий, и его ритм жизни теперь подчинялся не только воле капитана, но и единому пульсу всей этой плавучей армады. С мостика флагмана «Де Энхорна» взвился первый сигнальный флаг — пёстрое полотнище, чётко видимое даже в сумеречном свете. Почти сразу с него донёсся резкий звук свистка, подхваченный другими боцманами, словно эхо. На палубах всех судов засуетились матросы, регулируя паруса, чтобы выровнять строй.

Воздух был наполнен звуками — шумом парусов, короткими, отрывистыми криками команд на голландском, плеском волн о высокие, бочкообразные борта. Я стоял, наблюдая за этой отлаженной суетой, и чувствовал себя лишним, неспособным понять скрытую логику происходящего. Каждое судно, подчиняясь невидимым приказам, занимало свою позицию, сохраняя дистанцию — достаточно близкую, чтобы не отстать, и достаточно далёкую, чтобы не столкнуться при внезапной перемене курса.

Элиза переносила качку все хуже. Сначала она пыталась держаться, опираясь на мою руку, но её лицо приобрело землистый оттенок, а губы плотно сжались, словно сдерживая подступающую тошноту. После особенно сильной волны, заставившей «Зефир» с размаху плюхнуться в водяную яму, она не выдержала.

— Месье Бертран, я, кажется, лучше спущусь вниз, — прошептала она,

Я помог ей добраться до узкого трапа, ведущего в тесные каюты под палубой. Когда она скрылась в тёмном люке, я почувствовал грусть. Её радостное предвкушение путешествия так быстро разбилось о суровую реальность морской болезни.

С наступлением ночи конвой преобразился. Тьма поглотила очертания кораблей, но их присутствие выдавали огни — десятки фонарей, мерцающих на мачтах и кормах. Впереди, позади, по бокам — повсюду плавали эти жёлтые точки, покачиваясь на волнах в едином ритме. Это было гипнотизирующее зрелище, словно маленькая плавучая деревня в чёрной пустоте пролива.

Я долго не мог заснуть. Я представлял себе другие суда, их капитанов, матросов, таких же, как Старый Питер, и пассажиров, возможно, таких же напуганных и неуверенных, как мы. В этой ночи, в этом строю из восемнадцати судов и трёх конвойеров, была странная, суровая красота и обнадёживающее чувство общности. Мы все зависели друг от друга. И пока огни наших соседей мерцали в ночи, было легче верить, что мы доплывём.

Следующие сутки пути вдоль английского берега слились в одно сплошное, монотонное полотно. Мы видели меловые утёсы, зелёные холмы, поросшие травой, и редкие прибрежные деревни, уплывающие назад. К тому моменту, как впереди начали проступать огни Дувра, небо было угольно-черным, без луны и звёзд.