Книга 1635. Гайд по выживанию, страница 31 – Ник Савельев

Я стоял, прислонившись к мачте. Усталость, страх, напряжение — все это отступало, сменяясь жгучим, почти физическим любопытством. Вот он — новый мир. Не абстрактная «Голландия» из учебников, а живой, дышащий организм, хрупкий и невероятно могущественный одновременно. Мир, построенный не на шпаге и родословной, а на дамбах, корабельных парусах и трезвом расчёте. Мир, где моя тайна — знание о тюльпанах — могла либо стать ключом к несметным богатствам, либо, как тот песок под дамбами, в любой момент поплыть у меня из-под ног.

«Зефир», ведомый уверенной рукой лоцмана, скользил все дальше на юг. Впереди, в конце длинного, прямого как стрела канала, уже угадывался силуэт Амстердама. Не город ещё, а лишь тёмная гряда на горизонте, увенчанная лесом мачт.

На палубе собрались все. Пьер Мартель, с лицом, на котором усталость наконец сменялась сосредоточенным ожиданием, опирался на фальшборт. Рядом стояла Элиза, бледная после дней качки, но теперь с горящими глазами. Её платье трепал свежий ветер с залива. Даже слуги с детьми вылезли из тесного трюма — братья Жан и Гильом с жёнами, и их ребятня, которая, забыв страх, азартно тыкала пальцами в появляющиеся чудеса.

— Смотри, папа, мельница! Ещё одна! И вон там — целых три!

— Мама, а это что за кораблик, совсем маленький?

— Господи, — прошептала жена Гильома, крестя себя, — земля-то какая плоская. Словно блин на сковороде. Того и гляди, все под воду уйдёт.

Пьер Мартель обернулся ко мне, и в его взгляде читалось гордое удовлетворение человека, который ведёт дело к успешному завершению.

— Ну вот, Бертран, мы на месте. Видишь? — Он широким жестом обвёл горизонт. — Их настоящие крепости — вот эти корабли. Их дворянство — купцы в скромных камзолах. И их золото течёт не из рудников, а с этих причалов.

Элиза, ловя мой взгляд, восторженно улыбнулась:

— Совсем не похоже на Париж, правда? Здесь такой свежий воздух. И все такое необычное.

Она была права. По мере того как «Зефир», ведомый лоцманом, поворачивал в последний, широкий канал, ведущий прямо к городу, панорама Амстердама вырастала из плоского пейзажа во всей своей оглушительной мощи.

Сначала это был просто лес мачт. Сотни мачт, теснящихся у бесконечных деревянных причалов и вдоль каналов, врезавшихся в самую сердцевину города. Они стояли так густо, что, казалось, по ним можно было перейти с корабля на корабль, не замочив ног, до самого горизонта. Среди знакомых силуэтов флейтов виднелись более тяжёлые очертания океанских кораблей Ост-Индийской компании, их борта, почерневшие от долгого плавания, вздымались вверх, высокие, как башни. Возле них сновали бесчисленные лодки и лёгкие галиоты.

Сам город казался низким, приземистым, распластанным по воде. Но это впечатление было обманчиво. Его силуэт определяли не башни соборов, а островерхие фронтоны складов, строгие шпили ратуши и Вестеркерка, и бесчисленные ступенчатые крыши домов, выстроившиеся в ровные, геометрически точные линии вдоль каналов. Все было пронизано водой. Каналы — Херенграхт, Кейзерсграхт, Принсенграхт — лучами врезались в город, и в их зеркальной глади, окаймлённой рядами стройных деревьев, отражались аккуратные кирпичные фасады с огромными окнами. Это был не город-крепость. Это был город-склад, город-счетная книга, выстроенный с холодной, рациональной красотой.