Книга 1635. Гайд по выживанию, страница 50 – Ник Савельев

— Видел? Глаза, руки, язык и drinkgeld. Капитан дал тебе подарок. Не взятку, а подарок. Потому что ты говорил с ним по-человечески. Это тоже важно. Но если бы соль была мокрой, никакой разговор не помог бы.

Я кивнул, сжимая в кармане тряпичный кулёк. В конторе на Кейзерсграхт Якоб ван Дейк оперировал колонками цифр, строчками контрактов, котировками на бирже. Это был мир абстракций, где соль называлась «товаром», а её стоимость колебалась в зависимости от новостей из Испании или шторма в Ла-Манше.

Но здесь, в порту, соль была физической реальностью. Её пробовали на зуб, грузили на вспотевшие спины, взвешивали на заржавленных весах. Прибыль рождалась здесь — в этом пространстве между скрипучим трапом корабля и складом, из умения отличить качественный товар от брака, из нескольких монет, данных вовремя, и из нотариальной печати.

Я вернулся домой, отсыревший до костей, пропахший портом. В кармане лежали те самые белые кристаллы. Я положил их на подоконник в своей комнате. Пусть пока полежат. Как трофей. И как напоминание об этом безумном дне и самой главной науке — в торговле, как в жизни, иногда хороший лоу-кик лучше тысячи слов.

Ноябрь затянул город в промозглое тёмное болото. Дни угасали к четырём часам, и сгущавшиеся сумерки казались самостоятельной, вязкой субстанцией, наполненной запахом горящего торфа из печей, тумана с каналов и вечно сырой одежды.

Неделю назад я завёл себе новый ритуал. После конторы на Кейзерсграхт я шёл в район древней церкви Аудекерк, где её высокий шпиль парил над складами, дешёвыми постоялыми дворами и тавернами без вывесок. Я пробирался через каналы на Сингел, и нырял вглубь узких переулков, названия не имели значения, важен был их сырой полумрак и отсутствие знакомых лиц. Я сворачивал к старому дровяному складу и через узкий мостик выходил к таверне «Дрейфующая бочка». Это место было чуть в стороне от основных трактиров. Я брал кружку крепкого пива и садился у маленького столика в нише, где поленья, сложенные у печи, создавали нечто вроде ширмы. Здесь, за своим пивом, я мог наблюдать, не становясь частью картины.

В тот вечер я наблюдал впечатляющую мизансцену на тему французской солидарности. Они ввалились, сметая с себя дождевую воду, как медведи, вылезшие из проруби. Их было трое. По выговору, рваному и хриплому, с первых же слов было ясно — французские моряки, скорее всего, нормандцы или бретонцы. Они заняли большой стол в центре, заказали сразу три кувшина джина и начали гасить в себе холод и обиду на весь белый свет. Их разговор был громким, откровенным и вращался вокруг одного — как их обманули в порту.

— Говорю тебе, Рено, эта парижская крыса напрашивается! — гремел самый крупный, с седыми волосами. — Сидит в своей конторе, шелестит своими бумажками, и нас даже за французов не считает, выговор у нас не тот! «Контракт есть контракт», говорит. А что такое контракт, когда дует норд-вест и половина груза ушла за борт как балласт?

— Успокойся, Гильом, — бурчал второй, помоложе, с лицом, иссечённым оспой. — Все здесь такие. Гульден, гульден, гульден. У них в молоке матери гульден растворён.

Старший ударил кулаком по столу.

— А ты чего хотел? Это Амстердам, чёрт побери! Здесь твой дом — это я, да вот он. Вот твоя Франция сейчас, — он ткнул пальцем в себя. — Мы трое. И если мы меж собой передерёмся — её вообще не станет.