Книга 1635. Гайд по выживанию, страница 57 – Ник Савельев

Я почувствовал смутно знакомый, тихий ритм. Ритм повседневной неторопливой жизни. Скрип полозьев, крики торговцев, смех детей, мерные удары колотушек по коврам — все это сливалось в странную, умиротворяющую мелодию, которая продолжается вопреки морозу, войнам и смене эпох.

Допив свою кружку, я ощутил приятную теплоту в желудке и пошёл дальше. Мои шаги теперь были не такими быстрыми. Впереди, возле церкви, образовался стихийный каток. Там кружились пары, лихо проносились молодые парни, демонстрируя удаль, а у края тщетно пытались встать на коньки служанки, поднимая визг и хохот.

Возвращаясь в контору, я купил у уличного торговца пару жареных каштанов. Они грели ладонь. Очистил один и положил в рот. Сладковатая, мучнистая мякоть, вкус зимы, простой и насыщенный.

В конторе царила непривычная полудрёма. Виллем куда-то сбежал, вероятно, на каток. Корнелис, зарывшись в книги, лишь буркнул что-то неразборчивое. Даже здесь, в святая святых деловой активности, ледовая пауза вносила свои коррективы. Я сел за свой стол, но не стал сразу браться за бумаги. Я смотрел в огромное окно, на которое изнутри нарастал причудливый морозный узор. Сквозь него был виден залитый солнцем канал, фигурки катающихся, дымок от жаровен. Потом достал из кармана второй каштан, покатал его в ладони.

Я отвернулся от окна, чувствуя, как на душе становится светло и спокойно. Развязал шнурок на папке с письмами из Гданьска. Работа ждала. Лёд растает, каналы снова наполнятся водой и суетой, порт загрохочет. Но сейчас, в эту хрустальную, скрипучую паузу, я знал одну простую вещь — здесь, в принципе, тоже можно жить.

На следующее утро, за завтраком, Якоб кивнул в сторону окна. За покрытым морозным узором стеклом искрился под низким солнцем лёд.

— Сегодня после обеда контора закрывается. Бесполезное дело — сидеть и смотреть, как другие катаются. Элиза хочет попробовать. Мне тоже нужно размять спину после этих счётных книг. Присоединишься, Бертран? Думаю, у тебя найдётся пара часов для безделья.

В его тоне не было приказа. Было редкое, почти заговорщическое предложение. Элиза, наливая кофе, тихо добавила:

— Марта говорит, у неё в сундуке завалялись старые коньки покойного брата. Они, может, и грубые, но лезвия целы. На вашу ногу подойдут.

Я согласился. Мною двигало странное любопытство. Что я почувствую, ступив на лёд здесь, в этом времени?

Коньки оказались простыми, даже примитивными — толстые кожаные башмаки с низкой подошвой, к которым ремнями были примотаны плоские деревяшки с намертво приклепанными железными заточенными полосами.

Мы вышли на канал у Западной церкви после полудня. Якоб, облаченный в дорогой, но мешковатый тулуп, двигался к спуску с осторожной важностью слона, пробующего незнакомый грунт. Элиза, в теплом тёмно-синем суконном платье и варежках, держалась за его руку, её лицо было сосредоточенным и серьёзным, как перед важным предприятием.

Я сел на краешек деревянного мостка, чтобы надеть коньки. Кожаные ремни, задубевшие на морозе, плохо слушались пальцев. Но когда я затянул последнюю пряжку и встал, ощущение было знакомым, правильным. Я сделал несколько шагов к кромке льда. Лезвия врезались в утоптанный снег с глухим, уверенным хрустом.

Якоб уже выкатился на лёд, широко расставив ноги и балансируя руками, как тюлень ластами. Он издал короткое, довольное «Ха!», когда не упал. Элиза двигалась с предельной осторожностью, вцепившись в его руку. Она скользила, не двигая ногами, полностью доверив свою неустойчивую фигуру мужу.