Книга 1635. Гайд по выживанию, страница 78 – Ник Савельев

— Четыре. И контракт на два рейса. Страховка начинает действовать с момента погрузки в Кадисе и до момента разгрузки на нашем причале. Стандартные исключения — военные риски, атака военным кораблём Испании, бунт на борту, порча груза из-за неправильной упаковки.

— Принято, — Якоб кивнул.

Началась механическая, отлаженная как часы процедура. Клерк принёс бланк полиса. Документ был отпечатан, но ключевые детали вносились от руки. Я наблюдал, как ловкие пальцы ван де Велде вписывали каллиграфическим почерком название судна, сумму, маршрут, условия. Из абстрактного разговора рождался материальный объект — листок бумаги, который теперь стоил тысячи гульденов и был мощнее любой корабельной пушки для защиты нашего груза. Якоб выписал вексель, который ван де Вельде молча прочитал и бросил в ящик стола.

На улице я спросил:

— А что, если «Ласточка» пойдёт ко дну? Ван де Велде заплатит?

— Немедленно, — ответил Якоб, пряча полис в свою сумку. — Его репутация стоит дороже, чем тридцать тысяч. Если он начнёт задерживать выплаты, весь Амстердам побежит страховаться к его конкуренту на соседней улице. Здесь доверие можно потерять только один раз.

Мы пошли обратно вдоль канала. Я смотрел на проплывающие баржи с лесом и сельдью, и думал о «Серебряной ласточке», которая, возможно, только выходила из Кадиса.

Работа в конторе к вечеру вернулась в обычное русло в виде упорядоченных столбцов цифр и аккуратно подшитых копий контрактов. После работы вечерний воздух ударил в лицо теплотой. Город был залит рыжим, почти медным светом заката. Я не пошёл к себе сразу. Ноги сами понесли меня прочь от делового центра, в сторону Йордан, где пахло не шерстью и чернилами, а жареным луком, дешёвым табаком и стоячей водой в канавах. Здесь кричали не о войне и ценах. Здесь кричали дети, гоняя по мостовой обруч. Здесь старуха на пороге вытряхивала половик, и пыль висела в луче света, как взвесь мельчайшего пепла.

Я купил у уличного торговца селёдку, завёрнутую в ломоть белого хлеба. Я ел, стоя у воды, и смотрел, как к причалу медленно, почти покорно, подходит баржа с торфом. Грузчики, сгорбленные под тяжестью, молча шли по шаткому трапу. Их движения были отточены до автоматизма, до полного отсутствия мысли. Они были похожи на части одного огромного уставшего механизма. Механизма, который работает независимо от того, кто там в Гааге что подписал.

И я вдруг поймал себя на мысли, что завидую им. Их усталость была простой, физической. Её можно было смыть кружкой пива и сном и начать завтрашний день с чистого листа.

Потом я увидел наёмников. Они выходили из пивнушки на углу, человек десять. Высокие, плечистые, в потёртых кафтанах иноземного покроя. У них были обветренные, жёсткие лица. Они говорили громко, хрипло, и речь их была чужой и резала слух. То гортанный немецкий, то фразы на каком-то северном наречии. Это были те самые ребята, которые воевали вместо достопочтенных голландских бюргеров за независимость Генеральных Штатов. Шведы, гессенцы, бог знает кто ещё. Они шли, немного пошатываясь, заполняя собой узкую улицу. Местные жители небрежно уступали им дорогу, не со страхом, а с лёгким, привычным игнорированием, как уступают место разлитой луже.

Один из них остановился и облокотился о перила моста, глядя не на воду, а куда-то внутрь себя. Он не видел ни детей, ни канала, ни заката. Он видел, наверное, дорожную грязь, костры на привалах, или строй вражеских пик. Они находились здесь, в сердце сытого Амстердама, временно. Как запасная деталь, которую вот-вот повезут к месту поломки. Здешний механизм — торгашеский, финансовый — производил в том числе и такие детали. Покупал их на деньги от продажи шерсти и страховых полисов и отправлял на юг и на запад, чтобы они ломали и убивали другой, враждебный механизм. И от той работы пахло не жареным луком. От неё пахло дымом, порохом и кровью.