Книга Другая Оливия, страница 1 – Алиса Коршунова

Он вернулся за тишиной и покоем. Но что-то в безупречной картине его дома было не так

Осень того года обманула ожидания, одарив мир не прощальной хандрой, а щедрым, почти летним теплом. Она была подобна искусной рассказчице, растягивающей самую сладкую часть истории перед неизбежным финалом. Небо, вымытое до кристальной синевы, служило безмятежным фоном для багряно-золотой фрески лесов, а воздух, густой от запаха спелых яблок и теплой земли, пьянил сильнее любого вина.

Даже Лоренц, чья натура была выкована из стали практицизма и суровых реалий поля боя, не мог остаться равнодушным к этой прощальной симфонии. «Оливия наверняка в восторге«, — мелькнула у него мысль. Он припомнил, как ее, тихую и меланхоличную, угнетали бесконечные осенние дожди, навевавшие тоску. Как, впрочем, и на многих других женщин, чей дух, казалось, был тоньше и восприимчивее к капризам природы.

Их разлука растянулась на полтора долгих года. Королевский указ, подобно набату, собрал вассалов короны со всех уголков королевства. Поход на южные земли, начатый под предлогом защиты веры, быстро обнажил истинную, ненасытную суть амбиций короля Альрика. Сражения сменялись осадами, победы — горькими потерями, а единственной постоянной величиной была бесконечная дорога под чужими звездами.

Но в конечном итоге, цена, заплаченная кровью и потом, оказалась не напрасной: корона приобрела новые плодородные земли, а Лоренц — баронский титул, тяжелый, как доспех, и столь же почетный. Среди его пожиток, помимо сундуков с трофейным серебром и заморскими диковинками для Годрика и Оливии, лежала усталость, въевшаяся в кости, и тихая, настойчивая жажда покоя, которую он едва ли осмеливался назвать вслух.

Теперь, когда зубчатые стены Дернохольма вырисовывались на горизонте, знакомые и незыблемые, как сама земля Северных долин, что-то давно забытое и теплое шевельнулось в его груди. Это было не лихорадочное нетерпение влюбленного юнца и не сыновья привязанность — Лоренц давно перерос потребность в отцовской опеке, а с Оливией его связывали скорее узы долга и холодного расчета, нежели пылкое чувство.

Нет, это было глубинное, животное ощущение возвращения в свое логово, на свою территорию, где каждый камень знал его шаг. Здесь он был не просто бароном по милости короля, а полновластным хозяином, чье слово — закон.

Оливия… Мысль о супруге вызвала привычный внутренний вздох. Она была безупречна, как парадный портрет: кроткая, благовоспитанная, с лицом, выточенным из холодного мрамора, и фигурой, достойной кисти придворного живописца. Ее темные, словно крыло ворона, волосы, ее пронзительные серо-голубые глаза — всё в ней говорило о благородном происхождении и безукоризненной выдержке.

Но в этой самой безупречности таилась непреодолимая преграда. Их брачная ночь, а затем и редкие, регламентированные долгом свидания напоминали не страстное соединение, а церемониальный ритуал. Оливия принимала его ласки с терпением мученицы, ее тело оставалось прекрасным, но безжизненным изваянием, лишенным естественного огня.

Лишь в редкие дни в ней просыпалась тень иной, более земной женщины, но и тогда между ними висела незримая завеса. После одной из таких встреч, ощущая горечь разочарования, Лоренц, с присущей ему прямолинейностью, предложил соглашение: как только она подарит ему наследника, он оставит ее в покое, удовлетворившись присутствием наложниц. Она молча кивнула, и в ее глазах он прочел не оскорбление, а… облегчение.