Книга Не его тип, страница 23 – Алиса Коршунова

Но главным ударом было лицо.

Исчезли её старомодные очки. Вместо них на переносице покоились узкие стальные линзы в тонкой титановой оправе — хищные, геометрические, полностью меняющие геометрию её лица. Оно казалось уже, острее, взрослее. Глаза, искусно подведённые дымчатой подводкой, смотрели на родителей не робко, а с холодноватым, изучающим интересом. Её волосы, некогда залитые лаком, теперь были умышленно небрежными — густые каштановые волны падали на плечи, а несколько прядей выбивались из-за ушей, будто их только что трепал ветер.

И, как финальный аккорд этого диссонанса, на её левом предплечье красовалась татуировка — изящный, стилизованный чёрный папоротник, обвивающийся вокруг тонкой кости. К счастью для пуританских нервов её матери, она была временной — хной, держащейся пару недель. Но этого было достаточно.

Сэр Реджинальд побледнел, как полотно на стене за его спиной. Лаура издала звук, средний между хрипом и воплем.

— Элис… Дорогая моя… Что… Что на тебе? — выдохнула она, не в силах оторвать взгляд от рваных коленей джинсов.

— Одежда, мама, — прозвучал спокойный, ровный ответ. — Приветствую.

Лайам, стоявший за её спиной в своём безупречном тёмном костюме (он играл роль святого в этом маленьком спектакле), едва уловимо поджал губы, чтобы не рассмеяться. Контраст между ними был нарочитым и совершенным: он — воплощение респектабельного успеха, она — его дерзкая, непокорная тень.

Следующий час был мастер-классом по ханжеству и манипуляции. Чай в фарфоре с фамильным вензелем стоял нетронутым. Лаура рыдала, прижимая к глазам кружевной платок, и говорила о «падении», о «моральной пропасти», о «том, что подумают люди». Сэр Реджинальд, багровея, метал громовые проклятия в адрес Лайама, обвиняя его в том, что тот «втянул их невинную девочку в свой развратный, плебейский мир сомнительных клубов и баров» (новость о которых он, видимо, почерпнул из своего больного воображения).

— Наша девочка! Наша благовоспитанная, послушная девочка! — всхлипывала Лаура, словно Элис была не двадцатитрёхлетней женщиной, а потерявшимся ребёнком. — Ты превратил ее в… в какую-то шантрапу! Вульгарную, раскрашенную куклу! Развод! — её голос взвизгнул до истеричной октавы. — Немедленно! Мы не позволим тебя губить!

Элис слушала всё это с ледяным, почти антропологическим интересом. Она сидела, откинувшись в кресле, одна нога закинута на колено другой, демонстрируя потертый носок кед. Время от времени она обменивалась с Лайамом быстрым, едва заметным взглядом, в котором читалось скучающее веселье.

Когда пафосные обвинения достигли апогея и сэр Реджинальд уже грозился «найти рычаги», Лайам, наконец, вмешался. Его голос, тихий и ровный, перерезал истерику, как нож.

— Сэр Реджинальд, Лаура, — сказал он, делая паузу для эффекта. — Ваша дочь — моя законная жена. Её стиль, её времяпрепровождение и её тело — её личное дело. И моё. А не ваше. Вы продали мне её руку и свою фамилию, чтобы поправить дела. Сделка состоялась. Теперь отойдите от кассы.

Наступила мёртвая тишина, нарушаемая только астматическим посвистыванием сэра Реджинальда. Они смотрели на него, осознавая впервые всю бесполезность своего положения. Он был не просто зятем. Он был кредитором, хозяином их долгов и, как они теперь понимали, союзником этой новой, пугающей версии их дочери.