Книга Развод. В плюсе останусь я, страница 11 – Софа Ясенева

Выплываю в реальность спустя секунд тридцать. Чёрт! Не хватало заснуть прямо за столом, с чашкой в руках. Так и опоздать недолго.

Открываю морозилку, вытаскиваю заготовленные кубики льда с ромашковым отваром. Провожу одним по лицу, холод так щиплет кожу, что мгновенно сбивает остатки сна. Кровь приливает к щекам, дыхание становится свободнее. Наполовину опустошаю чашку быстрыми глотками.

Подхожу к окну, распахиваю его настежь и выглядываю наружу. Улица тиха, редкие машины проезжают по пустой дороге, редкие пешеходы вяло тащатся на работу. Кажется, весь город ещё только открывает глаза.

На мгновение становится легче. Свежесть утра встряхивает меня.

Завтрак решаю отложить, знаю свой организм. После еды меня непременно клонит в сон, а это сейчас последнее, что мне нужно.

Я хватаю сумку и понимаю: впереди не просто рабочий день. Впереди испытание, которое покажет, насколько я вообще в состоянии держаться на ногах.

В клинику я захожу за полчаса до начала операции, но ощущение такое, будто опоздала на час. На ресепшене царит привычная утренняя суета: пациенты тянутся с направлениями и жалобами, администраторы что-то одновременно печатают и отвечают в трубку, воздух звенит от чужих голосов.

Я киваю Маше, которая поднимает глаза и машет рукой, как будто хочет спросить, всё ли у меня в порядке, но тут же отворачивается, поток людей не оставляет ей времени. И слава богу: сейчас я не готова к лишним вопросам и жалости.

Меня ждёт три операции, и первая из них — самая сложная. Витрэктомия при отслойке сетчатки. Пациент пожилой мужчина, с целым букетом сопутствующих диагнозов. В коридоре возле операционной уже стоит его жена: худенькая, седая, с платочком в руках, сжатым так крепко, что костяшки пальцев побелели. Её взгляд пронзает насквозь — молчаливая просьба, почти мольба.

Я киваю ей, но пройти мимо нелегко. В такие моменты ответственность наваливается не просто камнем, целой горой.

Врач-анестезиолог здоровается со мной бодрым голосом, но в ответ я лишь улыбаюсь уголком губ. В голове пульсирует гул: недосып, стресс, голод. Сухость во рту такая, что язык будто прилипает к нёбу.

В операционной прохладно, яркий белый свет режет глаза. Знакомые стены, знакомый запах антисептика — всё будто усиливает контраст с тем хаосом, что творится внутри меня. Медсёстры быстро готовят инструменты: крошечные пинцеты, ножницы, микроиглы, витреотом. Металл поблёскивает.

Я надеваю стерильный халат, перчатки, маску. Руки дрожат едва заметно, но мне кажется, что об этом знает весь зал. Делаю глубокий вдох, ещё один — и стараюсь поймать ритм. Главное — не выдать слабости. Здесь нельзя.

Пациента укладывают, проверяют показатели, подключают капельницу. Всё идёт по отработанному протоколу. Но я чувствую, что голова ватная, а движения чуть запаздывают. Каждый шаг даётся усилием.

Сажусь за микроскоп, и поле зрения мгновенно уменьшается до нескольких миллиметров. Вот она — сетчатка, тонкая, словно паутинка, и под ней зияет отслоение. Здесь цена ошибки — зрение человека. И я должна быть максимально сосредоточенной.

Я начинаю работать. Движения знакомые, выученные до автоматизма. Захватываю тончайший край сетчатки, осторожно фиксирую его. Дальше — удалить стекловидное тело, убрать то, что мешает прилеганию.