Книга Не на ту напали, страница 17 – Людмила Вовченко

Ника сделала маленький глоток чая.

— Итак. Что за бумага?

Свекровь улыбнулась.

Ах, как же это была красивая улыбка — тонкая, воспитанная, почти светская. И совершенно ядовитая.

— Пустяки. Дела семейного свойства. Ты плохо себя чувствовала и отказалась в них вникать.

— А теперь чувствую себя достаточно плохо, чтобы очень заинтересоваться.

— Это не твоё дело.

— Если на бумаге стоит моя подпись, то боюсь, как раз моё.

Муж подошёл ближе, навис над ней. Любая другая женщина на этом месте, вероятно, вжалась бы в кресло. Ника только подняла на него глаза и подумала, что, если не знать, какой он внутри, можно было бы наделать очень глупых ошибок. Лицо у него было именно из тех, на которые женщины потом годами списывают собственные унижения: красивое, уверенное, будто обещающее защиту. А потом выясняется, что защищать он может только мать — от того, чтобы мир не перестал крутиться вокруг неё.

— Ты не в состоянии разбираться в делах, — сказал он.

— Тогда удивительно, зачем вам вообще понадобилась моя подпись.

Он открыл рот. Закрыл. Посмотрел на мать.

Ника чуть не рассмеялась.

Ну надо же. Даже ответить без мамы не может.

Свекровь поняла, что она увидела. И это её разозлило сильнее, чем любая шпилька.

— Бумага касалась небольшого займа, — сказала она. — Дом требует расходов. Мы действуем для общего блага.

— Какого милого общего блага? — спросила Ника. — Того, при котором вы решаете за меня, а я только киваю?

— Ты жена.

— И что? У жён здесь вместо мозга декоративная вата?

Марта резко опустила голову. На этот раз явно чтобы скрыть улыбку.

Свекровь произнесла ледяным тоном:

— Если бы ты вела себя как жена, подобных разговоров не возникло бы.

— Если бы ваш сын вёл себя как муж, подобных разговоров тоже не возникло бы.

Это уже задело. По-настоящему. Муж шагнул так резко, что чай в чашке дрогнул.

— Ты переходишь границы.

— Интересно, где они у вас проходят? До пощёчины или после?

Ника видела, как свекровь оценивает ситуацию. Эта женщина не любила хаос. Значит, хаос — оружие. Ника это запомнила.

Она поставила чашку. Слишком спокойно для собственного состояния. Голова слегка плыла, и от этого всё вокруг казалось даже чётче: тёмный узор на ковре, складка у манжета свекрови, маленькое пятно воска на серебряном подсвечнике, то, как муж бессознательно поправил рукав после того, как был вынужден отступить назад. Люди всегда выдают себя мелочами.

— Хорошо, — сказала она. — Допустим, я действительно ничего не помню. Ни дом. Ни вас. Ни зачем мне что-то подписывать. В такой ситуации разумный человек сначала объяснил бы жене, что происходит, а не лез бы к ней с бумагами. Так что либо вы неразумны, либо бумага была выгодна не мне.

Никто не ответил.

Вот так. Точно.

Ника взяла печенье. Сухое, ломкое, сладковатое, пахнущее маслом. Откусила и неожиданно для себя едва не застонала от удовольствия — не потому, что было вкусно, а потому что она со времени того злосчастного дома ничего толком не ела. Организм тут же напомнил о себе урчанием в животе.

Муж услышал. И, о чудо, впервые за весь разговор на его лице мелькнуло не высокомерие, а нечто почти человеческое — то ли удивление, то ли неловкость.

— Ты не ела? — спросил он.

Ника медленно подняла глаза.

— Представьте себе. После того как меня ударили, я была немного занята.