Книга Не на ту напали, страница 95 – Людмила Вовченко

Клара отступила, схватила её за руки и вдруг стала совершенно серьёзной.

— Всё, Элеонора. Всё. Теперь ты правда свободна.

И в её голосе не было ни шутки, ни театра, ни журналистского азарта.

Только правда.

Элеонора посмотрела на неё.

Потом на бумаги.

Потом на дом, на сарай, на яблони, на людей, которые работали во дворе.

И только теперь, именно теперь, после всех подписей, поездок, стуков, унижений, драки за землю и за себя, до неё дошло окончательно.

Свободна.

Она не заплакала.

Не дрогнула красиво.

Не приложила руку к сердцу, как полагается приличной героине из плохой книги.

Она просто вдруг закрыла глаза и выдохнула так глубоко, будто из груди вынули долгий, ржавый гвоздь.

А когда открыла — Натаниэль стоял всё так же рядом.

И смотрел так, будто видел этот момент не как красивую сцену.

А как то, ради чего стоило приехать на эту проклятую ферму и вмешаться в чужую историю.

Клара, конечно, это заметила первой.

— О, — сказала она почти благоговейно. — Всё. Я вам мешаю.

— Ты всегда мешаешь, — автоматически ответила Элеонора.

— Но сейчас особенно сладко. Так что я уйду. Фиби! — крикнула она в сторону дома. — Если через полчаса никто не вернётся, я ничего не знаю!

— Я и не спрашиваю! — рявкнула Фиби из кухни.

Клара исчезла с такой скоростью, будто боялась пропустить собственное великодушие.

Элеонора осталась стоять с бумагами в руке.

Натаниэль протянул руку.

— Давайте сюда. Вы сейчас их сомнёте.

Она даже не заметила, что держит листы слишком крепко.

Отдала.

Он аккуратно сложил их, вложил обратно в конверт и протянул ей.

— Спасибо, — сказала она снова.

— Вы уже благодарили.

— Возможно, я сегодня щедра.

— Тогда мне стоит пользоваться случаем.

Он подошёл ближе.

Теперь уже совсем близко.

Без игры.

Без привычной колкости.

И это оказалось куда опаснее, чем все их пикировки.

— Ну? — спросил он тихо.

— Что — ну?

— Вы свободны.

Она подняла подбородок.

— Да.

— И что вы собираетесь с этим делать?

Она смотрела ему прямо в глаза.

Ледяные? Нет. Не сейчас. Сейчас в них было слишком много тепла, слишком много жизни, чтобы называть их холодными.

— Сначала, — сказала она, — заставлю Фиби испечь пирог.

— Очень разумный план.

— Потом закончить крышу.

— Тоже хорошо.

— Потом, возможно, наконец-то сесть и час ни с кем не разговаривать.

— А потом?

Вот теперь голос у него стал тише.

Гораздо тише.

Она поняла, что именно он спрашивает.

И не отвела взгляда.

— А потом, — сказала она медленно, — я, возможно, подумаю, что делать с мужчиной, который слишком долго и слишком уверенно ходит по моей ферме, как будто у него здесь особые права.

Он улыбнулся.

Не широко.

Но так, что у неё внутри всё равно стало мягко и опасно.

— И к каким выводам вы уже пришли?

Она сделала шаг ближе сама.

Совсем маленький.

— К тем, что он полезный.

— Это всё?

— Нет.

— Уже лучше.

— И раздражающе самоуверенный.

— Это вообще комплимент.

— И… — Она прищурилась. — Удивительно упрямый.

— Вот теперь вы говорите о вещах, которые мне в себе действительно нравятся.

Она не выдержала и засмеялась.

— Господи, какой вы невозможный.

— Поздно жаловаться.

— Я пока только оцениваю убытки.

— А прибыль?

Она замолчала.

Потому что вот здесь и нужно было бы съязвить, увернуться, отступить, спасти себя шуткой.

Но устала.

Отступать.