Книга Каратель. В постели с врагом, страница 15 – Виктория Кузьмина

Я резко встала, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Мне срочно нужно было отмыть с себя остатки вчерашнего дня, лихорадки и этого… этого ощущения. Душ. Вспомнила, что вчера, осматривая дом, обнаружила совмещённый санузел на втором этаже.

Под горячими струями стояла долго, почти до красноты кожи, пытаясь смыть не грязь, а чувство уязвимости. Вытерлась грубым, но чистым полотенцем. Моя футболка и стринги валялись на полу в углу. Надевать это обратно было выше моих сил.

Я обернулась в полотенце и, крадучись, прошла в спальню, а оттуда в просторную гардеробную, которую заметила раньше. Внутри царил строгий порядок. Вещей было немного. Несколько одинаковых тёмных свитеров, джинсы, футболки, стопка простого белья. Ничего женского, конечно. На вешалке висел длинный, тёмно-серый халат из мягкой махровой ткани. Он пах им. Лесным, снежным, животным запахом, но приглушённым стиральным порошком.

Я накинула его. Халат был огромен, свисал с меня, как с вешалки, рукава приходилось заворачивать. Но ткань была невероятно мягкой и тёплой. Вещи в которых была, я постирала в раковине. Стыдливость заставила меня развесить их на сушилке в дальнем углу, прикрыв мокрую паутинку стрингов его же футболкой. Пусть не видит.

Спускаясь вниз, чувствовала себя чуть более защищённой, укутанной. Хотя халат и болтался на мне нелепо.

Он сидел за большим дубовым столом и пил чай из огромной кружки. На столе, рядом с ним, стояли вчерашние глиняные горшочки — чистые, вымытые. Он кивнул на них, когда я появилась.

— Доброе утро. Не ожидал, что ты умеешь готовить.

Голос был спокойным, без намёка на вчерашнюю насмешку или агрессию. Это сбивало с толку.

Я пожала плечами, подходя к столу, но не садясь.

— Почему?

Он отпил чай, его чёрные глаза изучали меня через пар.

— Ты не похожа на девушку, которая заморачивается с готовкой.

Нахмурилась. Это уже второе его поверхностное суждение обо мне.

— На кого же я похожа?

Он отставил кружку, откинулся на спинку стула, вальяжно развалившись. Движение было медленным, исполненным какой-то животной грации.

— Ты похожа на мажорку. На любимую папочкину-мамочкину дочку, которая в жизни палец о палец не ударила.

Меня аж перекосило от этих слов. От несправедливости и наглости.

— С чего ты вообще делаешь такие выводы? Ты же обо мне ничего не знаешь!

— Смотрю на то, какая ты хилая, — он лениво провёл взглядом от моих рук, торчащих из громадных рукавов, до босых ног. — И на твои руки. Ну, и то, в каком виде ты на тачке рассекала, не умея нормально водить… — В его голосе зазвучала издевка.

— А то, какая у меня машина, тебя не смутило?

Я уперла руки в бока, сверля этого нахала взглядом, внутри всё закипало. Он не знал ровным счётом ничего! Но так легко делал выводы о моей жизни.

— Нет. Держу пари, ты свою красотку-машину разбила, а папочка отказался покупать новую, отдав старое ведро, на котором ты, естественно, не справилась с управлением.

Его слова ударили точно в больное место. Не в правду, а в ту самую рану непонимания и одиночества, которая всегда была между мной и отцом. Меня передёрнуло от ярости.

— Вы ничего не знаете! — вырвалось у меня, голос задрожал. — Ничего! И делаете выводы просто потому, что вам так удобно думать!

Я надулась, отвернулась, пытаясь взять себя в руки. Стыд, злость и обида комом встали в горле. Через силу, стараясь говорить ровно, произнесла: