Книга Каратель. В постели с врагом, страница 28 – Виктория Кузьмина

Добровольно. По согласию.

Слова были такими же ледяными, как этот воздух. Какая добровольность может быть в петле? Какое согласие под давлением? И вообще на какой черт ему мое согласие на секс если он может взять меня силой, как сделал это утром? Я не понимала его. Не понимала ничего, кроме одного. Я хочу жить.

Я заставила свои губы шевельнуться. Голос вышел тихим, хриплым, но на удивление ровным.

— Ты… отпустишь меня после этого?

Пауза. Его рука на моей талии чуть сжалась. Не больно. Словно проверяя, реальна ли я.

— Да. Но не сейчас.

— А потом? Целой и невредимой… — Я не договорила. Сама мысль звучала абсурдно.

Он прислонил подбородок к моей макушке и втянул воздух. Звучно. Медленно.

— Отпущу. Даже отцу увезу. Отдам в руки лично.

Дорогие мои девочки! Сегодня глава маленькая, не успеваю написать побольше но на выходных будут большие полноценные главы:) Огромное спасибо вам за ваши комментарии! Мне очень приятно их читать)

В камине догорали последние угли, подсвечивая слабыми, усталыми всполохами. Их свет танцевал на бревенчатых стенах, выхватывая из мрака фрагменты комнаты.

Тимофей сидел неподвижно, уставившись в этот угасающий очаг. Но видел он не угли.

Он видел ее глаза. Широко распахнутые, залитые слезами, в которых плавился ужас и оглушительная пустота, которая наступила после. Видел свои руки на ее голове. Слышал приглушенные, давящиеся звуки, которые она пыталась подавить.

Насилие.

Слово, тяжелое и черное, как кусок угля, упало в тишину его сознания. Он не просто взял. Он принудил. Сломал. Осквернил. Она не хотела. Она молила, боролась, пыталась отстраниться.

Физически, и всем своим нутром, каждой дрожащей клеточкой.

Блять…

Голос сорвался с его губ хриплым, нечеловеческим стоном. Он провел огромными ладонями по лицу, надавил на веки так, что в глазах взорвались кровавые звезды. Боль была желанной. Реальной. Наказанием за ту, другую, не физическую боль, что пульсировала где-то под ребрами.

Он ведь мог просто вышвырнуть ее к чертям. Распахнуть дверь и столкнуть в объятья метели. Ее судьба стала бы игрой случая, лотереей стихии. Выживет — молодец, крепкая. Не выживет… Что ж. Станислав Герц получил бы труп дочери и годы траура.

Черного, ледяного, как этот лес. Идеальная месть. Честная.

Но нет. Его зверь. Мохнатая тварь, дремавшая в глубине его души, встал на дыбы при одной этой мысли.

Невыносимый, глухой рык прорезал внутренности, протестуя не против жестокости, а против потери. Против того, чтобы отпустить ее. Этот запах. Этот хрупкий, ломающийся взгляд. Это тепло, которое он чувствовал, даже когда ее тело леденело от страха.

Тима, беги!

Голос матери вспыхнул в памяти внезапно и ярко, как язычок пламени из погасающего очага. Нежный, певучий, и в тот последний миг столь пронзительно-отчаянный. Он стоял в дыму, маленький, и смотрел, как слезы стекают по ее запачканным щекам, оставляя белые дорожки. Он думал, это от дыма. Он еще не знал, что слезы могут быть от чего-то другого.

— Мам, а Лев со мной побежит? — спросил он тогда, кашляя, хватая ее за рубаху.

Ее пальцы, холодные, как лед, даже сквозь жар горящего дома, вцепились в его плечи.

— Да, он уже убежал. Тебе нужно найти его… он ведь маленький совсем, хорошо? Только тихонько. Не кричи.