Книга Каратель. В постели с врагом, страница 34 – Виктория Кузьмина

И тогда, сквозь шум пара и собственное тяжелое дыхание, он услышал ее голос. Тонкий, как паутина, запутавшийся в складках простыни и его ладони.

— Это будет… сегодня?

Дыхание щекотало его ладонь. Слова были такими тихими, что он едва разобрал. Но смысл вонзился, как шило.

Он замер, веник застыл в воздухе. Голос его, когда он заговорил, прозвучал странно хрипло и глухо даже для него самого.

— А что, уже не терпится?

Она не ответила. Только под его ладонью он почувствовал, как напряглись мышцы ее щек. Он убрал руку с ее головы. Она не подняла лица, уткнулась лбом в лавку. Мокрые волосы раскинулись темным веером.

Он видел, как сжались ее плечи. Как пальцы вцепились в край простыни. Стоял над ней, и его собственное тело было одной сплошной раной от желания. Вид ее алой, отшлепанной кожи, капли воды, скатывающиеся по впадине поясницы к запретному, гладкому изгибу, сводили с ума. Он представлял, как ставит ее на колени, как прогибает, как входит в эту глубину. Желание было острым, физическим, до тошноты. Отчаянно не понимал почему его так ведет от нее.

Но от нее не пахло возбуждением. Только страхом, мылом, горячим деревом и ее собственным, цветочным ароматом, который теперь казался ему самым сильным афродизиаком в мире.

И это бесило.

Бесило до скрежета клыков. Он хотел не просто взять. Он хотел, чтобы она хотела.

Чтобы дрожала не от ужаса, а от нетерпения. Чтобы сама просила. А она… она его боялась. И это опять будет насилие. Чистое, неприкрытое. И осознание этого обжигало сильнее пара.

— Я просто… — ее голос снова сорвался, едва слышный. — Просто попросить хотела…

Он увидел, как она закусила губу. Как сломались брови, сдвинувшись в мучительной гримасе стыда и злости. На самой себя? На него?

— Чего хотела попросить? — его собственный голос прорвался наружу рычанием, грубым и неожиданно громким. Он сам не понял, откуда в нем столько злобы. — Лепестков роз и шампанского?

Она вздрогнула, как от удара. Помолчала, глотая воздух.

— Н-нет… Вы не могли бы быть… аккуратнее? Когда… ну…

— С чего мне быть с тобой аккуратным? — перебил он, и каждое слово было как плевок. — Трахать буду как мне нравится.

Она сжалась еще сильнее. И тогда, в полный голос, но все так же тихо, словно признаваясь в страшном грехе, она выдохнула:

— Просто у меня это… первый раз.

Первый раз.

Слова повисли в парилке, а Тима будто вышвырнуло прямиком в сугроб. Жар сменился ледяным ожогом осознания. Воздух перехватило.

— Первый? — он тупо переспросил, мозг отказывался обрабатывать.

— Да…

— Тебе двадцать лет, — он говорил медленно, вытаскивая слова, как занозы. — И хочешь сказать, тебя никто не трахал?

Она вздрогнула всем телом, будто он ударил ее по открытой ране.

— Нет. Я ни с кем… никогда.

— А пальцами? Или ртом? — спросил он, и его собственное дыхание сбилось. Взгляд, против его воли, упал на ту гладкую, влажную впадину между ее бедер, скрытую теперь от его глаз, но всплывшую в памяти. Никто. Никто не прикасался. Не пробовал.

— Нет… — она сбилась, запуталась. — Только вы… туда…

Она не договорила. Ему и не нужно было. Он все понял. Внезапно, с полной, ослепляющей ясностью. Его насилие в спальне было не просто осквернением. Оно было первопроходчеством. Он был первым, кто вошел в ее рот. И теперь желал быть первым, кто войдет… туда.