Книга Каратель. В постели с врагом, страница 39 – Виктория Кузьмина

И он вышел. Дверь закрылась. На этот раз без щелчка замка. Он не запер меня.

Я сидела перед камином, слушая, как рев двигателя его джипа прорезает тишину и быстро стихает вдали. Я была одна. Совершенно одна в его доме. Свободная выйти. И абсолютно не знающая, куда и зачем.

А на губах горел его поцелуй.

Я лежала в его постели, и тишина этого пустого дома была дико мрачной. Мне было не спокойно. Страшно. Она давила на барабанные перепонки, звенела в ушах высокочастотным, невыносимым гулом. И я не могла понять какого черта происходит. В прошлый раз этого не было. Не было ощущения пустоты и холода, что дышит в спину. Словно на подсознании я чувствовала, что что-то не так. Словно этот дом замер. Я не знала почему в голове именно эта мысль.

Он уехал. Оставил меня одну в затерянном безмолвии. На шее, чуть ниже уха, все еще пылало воспоминание о его губах. Метка. След собственности, выжженный не огнем, но осознанием.

Я повернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла им. Натянула одеяло и накрылась с головой, свернувшись калачиком, подтянув колени к груди. Стараясь стать меньше. Исчезнуть. В темноте под тканью было невыносимо.

Не страх одного конкретного события, а всеобъемлющий, тотальный ужас перед будущим. Перед неизбежностью. Он навис над душой, как низкое свинцовое небо перед бурей, обещая не гром и молнии, а тихое, медленное затягивание в трясину.

Казалось, что камни сыплются на меня отовсюду: со стороны отца, со стороны Виктора, со стороны этого леса и этого дома. Со стороны моего собственного тела, которое уже было отмечено им.

От этого физически тошнило. Под ложечкой стоял холодный, тяжелый ком. Я зажмурилась, пытаясь дышать ровно, и провалилась в сон не как в отдых, а как в черную яму бездны.

Проснулась от того, что щека горела. Солнце, бледное и зимнее, пробивалось сквозь окно и припекало. Я села, сбитая с толку неестественной тишиной. Дом был не просто тих. Он был пуст. И холоден. Угли в камине внизу окончательно прогорели, оставив после себя пепельную стужу, которая прокралась во все щели. И мне опять было не по себе. Он был точно пуст но меня не покидало смутное ощущение присутствия.

Я была футболке, которую взяла без спроса из гардероба и в его же боксерах. Последних из упаковки. Ткань была грубоватой, они были большие и болтались на мне как свободные шорты. И мне опять было стыдно. Я хожу в чужом нижнем белье. Но лучше сгореть со стыда с прикрытой попой.

Спустившись вниз, укутавшись в плед с кровати, я нашла глазами стопку дров около камина. Растопила его и согревшись у первых робких язычков пламени. Налила чай из старого заварника. Руки выполняли движения, а сознание висело где-то сбоку, в прострации, заполненной густым, ватным шумом. Мысли о будущем, о планах, о решениях… их не было. Был только шум, глушивший всё.

Пока пила горячий, обжигающий чай, сквозь эту пелену пробилась одна здравая мысль. Где то тут может быть моя сумка. Там телефон, паспорт, ключи от маминой квартиры. Если они здесь, есть хоть какая-то надежда.

Я быстро допила чай и пошла наверх, уже с другой целью. Ходить в одной футболке и пледе было абсурдно. Я снова порылась в его гардеробе. Нашла спортивные штаны, темно-серые, из мягкого трикотажа. Они были мне чудовищно велики. Пришлось подвернуть их несколько раз на щиколотках и туго затянуть завязки на талии, но они все равно безвольно болтались, образуя нелепые складки. Я посмотрела на свое отражение в темном стекле окна: жалкая карикатура на хип-хопера из старых клипов, затерявшаяся в дремучей русской тайге. Выглядела смешно.