Книга Каратель. В постели с врагом, страница 41 – Виктория Кузьмина

— Как ты посмела?! Где ты была?!

Слова врезались в сознание раньше, чем боль. Потом пришла и она. Резкая, жгучая, огненной полосой обжигающая щеку. Голова дернулась в сторону, волосы, еще сырые от снега, прилипли к губам, на которых лопнули и закровоточили обветренные трещинки. Вкус меди, страха и унижения.

Меня доставили прямо к порогу, как посылку с пометкойвозврат отправителю. Из холодной, бездушной машины волонтеров – в объятия ледяной, театральной родительской любви.

Отец за секунду до пощечины играл роль безутешного папы. Даже слезу пустил. Дрожащие руки, судорожные объятия, душащие больше, чем согревающие. Он уткнулся лицом мне в волосы, рыдая на камеры, которые, конечно же, уже отъехали, и шептал сквозь сжатые зубы…Молись Соня.

А потом, когда дверь захлопнулась, отрезав нас от внешнего мира, маска упала. Остался только он. Станислав Герц. Не отец. Судья. И палач.

Волонтеры… Их лица в промерзшем салоне внедорожника были как вырезанные из картона. Ни сочувствия, ни вопросов. Только ледяная, профессиональная отстраненность. Мужчина с рацией, тот, что первым увидел меня в окне, даже не улыбнулся.

Их синие комбинезоны казались мне вдруг не формой спасателей, а униформой надзирателей. Они не дали мне куртку. В машине дуло из всех щелей, и я тряслась, стиснув зубы, не от страха, а от холода, который проникал глубже костей. Они молчали.

Я попыталась заговорить но водитель лишь прибавил громкость радио. Моего места в их сценарии не было. Я была живым грузом, объектом, завершающим удачную операцию.

Как только мы вошли в знакомый, душный от запаха дорогой полировки и страха холл, отец схватил меня за предплечье. Его пальцы впились в мышцу с такой силой, что я вскрикнула.

Он протащил меня через весь первый этаж, не отвечая на испуганные взгляды горничной и замершего у стены повара. В гостиной, с размаху распахнув тяжелые дубовые двери, он швырнул меня в глубокое кресло у камина. Я ударилась плечом о резную деревянную ручку, боль пронзила ключицу.

— Всем – выйти! – его голос, привычно-властный, прозвучал как выстрел. За дверью засуетились, затихли. Мы остались одни. Тишина была густой, как сироп, пропитанным запахом его дорогого коньяка и моим страхом.

— Отец, я не могла по-другому… – я залезла на кресло с ногами, не заботясь о том, что носки были насквозь мокрые от снега и точно испортят обивку. Мне было страшно и голос так дрожал, что казалось еще немного и я начну заикаться. – Он приставал ко мне. Виктор. Он приехал ночью, я испугалась…

Он не дал договорить. Раздался тяжелый, свистящий выдох, будто из него выпускали пар десятилетней ярости. Я сидела, опустив голову, мокрые пряди волос занавешивали лицо, но я видела его начищенные до зеркального блеска туфли, медленно приближающиеся по персидскому ковру. Он подошел вплотную. Запах его одеколона, резкий и мужской, давил на меня. Я ненавидела этот густой травяной аромат которым он пользовался.

— Соня, ты не ребенок, – его голос был теперь тихим, опасным, проникающим в каждую клетку. – Виктор уже давно пытается ухаживать за тобой, а ты все нос воротишь. В твоем возрасте другие уже детей рожают, а ты все носишься как кобыла по полям, с одной подработки на другую.

Слова резали. Не потому, что были новыми. Потому, что были ложью, вывернутой наизнанку, и он знал это. Я чувствовала, как поднимается внутри меня что-то горячее и горькое, сметая остатки осторожности. Это он «просил» моих работодателей увольнять меня после испытательного срока. Это он скупал мои скромные успехи, как дешевые безделушки, и выбрасывал их, не глядя. Это он превращал мою жизнь в клетку с позолоченными прутьями, а теперь стоял и ломал комедию о моем легкомыслии.