Книга Жизнь после "Жары", страница 2 – Оливия Стилл

И Олива на мгновение представилась Салтыкову как живая — но не той, какой она запомнилась ему полтора месяца назад — жалкой, некрасивой, понуро сидящей у чемодана со сгорбленной спиной, с опухшим от слёз лицом. Перед ним стояла та Олива, которая запечатлелась ему на фоне радостного, безоблачного летнего дня, долгожданного летнего дня, не отягощённого более учёбой в университете; на фоне той детской лесенки, выкрашенной в весёлые радужные тона, а ныне понуро торчащей из снежных сугробов. Та, летняя Олива, была красивой, жизнерадостной, с огоньком в глазах, которые так нравились когда-то Салтыкову и сводили его с ума. И конечно, она была не похожа на ту, которую он оставил, и сбежал от её душной, навязчивой любви.

— Бедному мелкому так мало нужно было для счастья… Даже этого я ей не дал…

Майкл посмотрел на Салтыкова. Тот неподвижно стоял, прижавшись лбом к холодному стеклу окна, и, казалось, замер в невыносимой тоске.

Глава 2

В другой, архангельской квартире, тоже не спали этой ночью. Новость об Оливе была известна и там.

Даниил молча, с открытыми неподвижными глазами, лежал долго в постели Никки. Никки видела его состояние, но, в отличие от многих девушек, была не из тех, кто пристаёт с расспросами и лезет в душу. Особенность её была в том, что она, несмотря на свою внешнюю некрасивость, располагала парней к себе тем, что никогда никого не доставала и не выносила мозг. Когда рядом кто-то плакал, страдал или грустил, она не имела привычки утешать, расспрашивать, говорить какие-то слова. Это происходило от её внутреннего эгоизма и даже, можно сказать, чёрствости души. Чужие страдания мало трогали её; правда, она никогда в открытую не признавалась в этом. Людям никогда не приходило в голову, что она черства; они ценили её тактичность, когда она молча позволяла им выплакаться в своём присутствии, не говоря тупых и бессмысленных слов утешения, которые в минуту горя могут лишь ещё больше распалить, а то и разозлить.

Никки делала добро, бескорыстно принимая у себя дома путешественников из других городов, даже тех, которых она мало знала, и общалась лишь по Сети. Гости Архангельска запросто могли экономить на гостиницах и экскурсиях, селясь у Никки на несколько дней, а то и недель, и получая впридачу ещё и бесплатного экскурсовода в её лице. Дом Никки был также всегда открыт и для архангелогородцев, знакомых и не очень, где в их распоряжении был и доступ в Интернет, и чашка вкусного чаю с плиткой молочного шоколада. Никки умела поставить себя так, что её любили все, и она, несмотря на свою душевную прохладность, имела в Архангельске репутацию добрейшего, с золотым сердцем, человека.

Никки лежала рядом с Даниилом и не спрашивала его ни о чём. А он, хоть и сам не любил чужого копания в своей душе, больше всего сейчас хотел бы, чтобы его спросили. Но Никки молчала.

— Так глупо кончить… Зачем она это сделала… — прервал молчание Даниил, – Не понимаю...

— Я тоже, — сказала Никки.

— Это я во всём виноват...

— Перестань. Ты не виноват.

— Виноват, — сказал Даниил, — Я знал… Я знал, что от него зависит её судьба, я видел… Я мог уберечь её от него, и не сделал этого… Ведь это я толкнул её к нему...

— А что ты мог сделать? — резонно спросила Никки.

— Мог… — сказал Даниил и умолк.