Книга Бывшие. Ненавижу. Боюсь. Люблю?, страница 114 – Аелла Мэл

— Господи… — вырвалось у меня шёпотом. Слёзы текли по щекам сами собой, горячие и горькие. — Какой же он подлец!

— Я до сих пор помню, как она лежала на своей кровати… — его голос оборвался, стал беззвучным. Он сидел, сгорбившись, с опущенной головой, и казалось, всё его большое тело сжалось от этой невыносимой памяти. Я не раздумывала. Просто обняла его, притянула к себе, прижала его голову к своему плечу. Он сначала замер, а потом его плечи задрожали. Молча, беззвучно. Но я чувствовала, как моя кофта становится мокрой насквозь. Он плакал. Это «чудовище», этот грозный, неуправляемый мужчина… плакал, как потерянный ребёнок.

— Надо было избить его! Подать в суд! — вырвалось у меня сквозь слёзы, от бессильной ярости за него, за его сестру, за всю эту чудовищную несправедливость.

— В суд? — он тихо, горько усмехнулся, осторожно отстраняясь. Его глаза были красными, но взгляд — пронзительным. — Избить? Я приходил к нему в дом. Ударил. Пару раз. Но между нами встали его родители и… дядя. Дядя, который занимал тогда очень хорошее кресло в верхних эшелонах. Полгода мы с отцом боролись. Бегали по кабинетам, искали правды. Наняли адвоката. Самого дорогого, какого смогли найти. Отдали ему все улики — переписку, где Беслан угрожал, записи разговоров, всё. В день суда наш адвокат не пришёл. Беслана оправдали. А мою Айку… назвали гулящей. Сказали, она сама виновата, что «прыгала по койкам».

— Они… подкупили? — спросила я, не веря, что такое возможно.

— После суда, — продолжил он, глядя куда-то в пространство перед собой, словно снова видя ту сцену, — прямо на наших глазах, Беслан и его дядя развели костёр у здания суда. И сожгли всё. Все наши улики, все бумаги, все надежды. Просто так. Нагло, в открытую. Отец… у него сердце не выдержало. Сначала потеря дочери, а потом и этого циничного издевательства. Он умер у меня на руках. — Голос его сорвался. — На его похороны даже родственники не пришли. Все предпочли откреститься. Весь город встал на сторону сильного. Наша семья была растоптана и выброшена на свалку.

Я не могла сказать ни слова. Просто сидела и смотрела на него, на этого сломленного, но всё ещё не согнувшегося человека, и понимала, что моя собственная боль, мои обиды — они были лишь эхом, слабым отзвуком той адской какофонии, что звучала в его душе все эти годы.

— Марат, мне так жаль… Ты имел право мстить. Ты действительно имел на это право! Но… — я запнулась, подбирая слова. — Но Рукия… Рукия-то ведь не была при чём? Она была просто девушкой, как и Айка.

— Рукия не виновата? — он медленно повернул ко мне голову, и в его глазах вспыхнула старая, выжженная боль, смешанная с горькой иронией. — Хочешь знать, что сказала твоя лучшая подруга, твоя Рукия? — Марат сделал паузу, и в тишине комнаты его следующий слова прозвучали ледяными осколками, врезаясь в память. — «Ненормальная девчонка, честное слово. Сама виновата — дала зелёный свет, согласившись встречаться тайком. Да ещё и забеременела. Сделала бы аборт — и всё, делов-то на пять минут. Всего лишь переспала с парнем — и всё. Будто пару миллионов у неё украли. „Ты запятнал мою честь“. Пусть спасибо скажет, что вообще её коснулся мой красавец-брат. Он стал её первым, а она… Да и правильно, что они там подыхают, она с отцом. Приняли бы деньги и свалили бы из города, но нет — захотели наказать». Это дословно, Айнура. Именно так и сказала твоя Рукия.