Книга Бывшие. Ненавижу. Боюсь. Люблю?, страница 122 – Аелла Мэл

Два часа я провела в комнате с Риной. Когда я вошла, она лежала на кровати, уставившись в потолок, и даже не пошевелилась. Я не стала её торопить. Минут двадцать просто стояла у окна, глядя на улицу, давая ей время привыкнуть к моему присутствию, осознать, что я не уйду. Тишина в комнате была густой, давящей.

А потом, всё так же глядя в окно, я начала говорить. Голос сначала звучал тихо, неуверенно. Я рассказывала о себе. О том, что произошло со мной семь лет назад. Если начать было невыносимо тяжело, то потом слова потекли сами, будто прорвав плотину, которую я так тщательно строила все эти годы. Я говорила о страхе, о стыде, о чувстве грязи, которое не отмывается годами. Говорила о том, как боялась темноты, как вздрагивала от любого неожиданного звука, как ненавидела своё отражение.

Не знаю, сколько времени прошло, когда я поняла, что плачу. Слёзы текли по щекам тихо, без рыданий, смывая пыль старой боли. Я закончила свой рассказ и прикрыла глаза, чувствуя невероятную, выматывающую пустоту и… странное облегчение. Это было впервые. Даже со специалистом я так и не смогла открыться полностью.

— И вы его простили? — тихий, хриплый шёпот раздался сбоку.

Я обернулась. Рина стояла рядом, бледная, с огромными синяками под глазами, но в её взгляде уже не было пустоты. Было страдальческое понимание и жажда ответа.

— Не знаю, — честно ответила я, вытирая щёки. — Правда, не знаю. Я ещё не разобралась в этом. Но одно знаю точно: даже то, что со мной случилось, не должно диктовать мне всю оставшуюся жизнь. Много лет я пряталась от мира, боялась людей, толпы. Мне казалось, все смотрят на меня и видят моё клеймо. Я винила себя. Но недавно поняла — моей вины нет. Ни капли. А если я не виновата, то зачем мне стыдиться и бояться?

— Но я… Он… — её голос сорвался.

— Он поступил с тобой чудовищно. И он получит своё наказание, поверь мне. Марат займётся этим делом и сделает всё, чтобы его осудили.

— Марат… это который хозяин здесь?

— Да. Он потерял сестру из-за такого же мерзавца и поклялся сделать всё, чтобы это не повторилось с другими. Здесь есть женщины, которые пережили ад в браке. Думаю, тебе стоит если не общаться, то хотя бы просто быть с ними рядом, слушать. А дети… они умеют отвлекать от самых тяжёлых мыслей.

— А… а ему нужно что-то платить? За то, что я здесь?

— Нет. Ничего. И он с тобой не заговорит, пока ты сама не разрешишь. Он понимает.

— Мне… мне так страшно, — прошептала она, обхватив себя руками, будто пытаясь согреться. — Мне даже некому пожаловаться. Нет ни папы, ни мамы. Он сказал, что я — ничтожество, игрушка. Что должна быть благодарна, что он вообще обратил на меня внимание.

Гнев, острый и ясный, кольнул меня в груди.

— Он ответит за каждое слово, — твёрдо сказала я и, преодолевая внутренний барьер, обняла её худые, дрожащие плечи. — Тебе нужно только сказать, как его зовут и где он. Но для начала нам нужно в больницу. Нужны доказательства. Без них ничего не выйдет.

— Ты… ты поедешь со мной? — в её голубых, полных слёз глазах читалась такая беззащитная мольба, что у меня сжалось сердце. Она была почти в том же возрасте, что и я тогда. Только у меня была семья, а у неё — никого.

Нет. Не никого. Теперь у неё есть этот центр. И есть я.

— Поеду. Буду рядом, пока мы не вернёмся сюда. Только скажи мне его имя. Чтобы мы могли всё о нём узнать. Возможно, ты не первая, — сказала я.