Книга Отпусти меня, страница 8 – Литтмегалина

— Ты девственница?

— Нет.

— Что ж, тогда тебе будет проще.

Ей стало бы проще, будь у нее возможность выбросить его из окна — прямо с четырнадцатого этажа, чтобы наверняка. Ясень придвинулся и потянулся к ней. Надишь вздрогнула и еще плотнее вжалась в подлокотник. Ясень отдернул руку и убрал себе на бедро, стиснув в пальцах черный атлас. Надишь старалась не смотреть в его сторону, скрыв лицо за волной влажных волос.

— Мы сделаем это прямо сейчас? — угрюмо спросила она.

Ясень хмыкнул.

— Видимо, нет. Ты пока не готова.

— Тогда что мы будем делать?

— Просто поговорим. Тебе надо немного успокоиться.

— О чем мы поговорим?

— Расскажи о себе.

— Что я должна рассказать?

— Что-нибудь.

Надишь обхватила себя за плечи и сгорбилась. Она ощущала такой панический страх, что едва могла соображать.

— Ты очень хорошо говоришь по-ровеннски, — похвалил ее Ясень. — Даже этот ваш кшаанский змеиный выговор едва прослеживается. Где ты научилась?

— В приюте. Наши воспитатели и учителя говорили с нами только по-ровеннски.

— В каком возрасте ты туда попала?

— Не знаю. Сколько себя помню, я была там.

— А твои родители? Что с ними случилось?

— Мне о них ничего не известно, — Надишь не поднимала головы, как будто разговаривала с собственными коленками, сжатыми так плотно, что между ними и волосок бы не протиснулся.

— Это ужасно… Мне так жаль.

Однако он ей не сочувствовал. Он притащил ее сюда, чтобы немного поразвлечься. Сейчас она сидела перед ним, затравленная и несчастная. Но его это не остановит, не заставит освободить ее. Ему было плевать на ее чувства. Надишь сжала челюсти в бессильном гневе.

— И как тебе жилось в приюте?

— Нормально.

— А ваши воспитатели? Они были добры к тебе, другим детям? — его спокойный, чуть отстраненный голос не вводил ее в заблуждение. Она видела, как сильно он возбужден. Он едва удерживался от того, чтобы на нее не наброситься.

— Они не были ни добры, ни злы.

— То есть?

— Они не гладили и не били. Просто делали свое дело.

В памяти Надишь мелькнули лица ее воспитательниц — в приюте работали исключительно женщины. Они все были из Ровенны. В раннем детстве, наблюдая за ними, Надишь прониклась убеждением, что ровеннцы — они будто и не совсем люди. У них и чувств-то почти нет. Они не сердятся и не радуются, всегда это непроницаемое выражение лица, всегда эта медлительная речь, как будто они засыпают на ходу. Только единожды Надишь стала свидетелем того, как ровеннская воспитательница сорвалась на проказничающего ребенка. Однако с возрастом Надишь начала воспринимать приютских воспитателей иначе. Их было так мало, а детей так много. Рабочий день в приюте представлял собой нескончаемую череду обязанностей, стоит расслабиться или зазеваться — и тебя засыплет с головой. И все же в ту ночь, когда у Надишь зверски разболелся зуб и, не способная заснуть, она плакала в общей спальне, воспитательница Астра пришла к ней, непривычно растрепанная в наброшенном поверх ночнушки халате, и, разузнав в чем дело, повезла ее в потемках к дежурному врачу. Молочный зуб выдернули. Боль прошла. Со временем Надишь начала испытывать к воспитательницам нечто вроде благодарности. Но не любовь.

— Ты хотя бы дружила с другими детьми?

— У меня был один друг.

— Сейчас ты с ним общаешься?