Книга Синие цветы I: Анна, страница 15 – Литтмегалина

И я слоняюсь, слоняюсь, слоняюсь по дому, из одной тесной комнаты в другую. Стены сдвигаются, обступая меня. Узко, будто я в колодце, и я едва не визжу, поддаваясь глупейшей панике. Я не понимаю, что со мной. Крыша чуть-чуть поехала или вроде того. Токсикоз, видимо, никуда не делся, просто теперь он атакует мозг. Против моей воли возникают мысли об том-кого-невыносимо-вспоминать и сопутствующая им тоска.

Нет, я не скучаю по нему – для этого даже я недостаточно дура. У меня не было и не могло быть с ним ничего, кроме того, что происходило на горизонтальной плоскости. Яснее ясного, с какой целью он пудрил мне мозги, но зачем я сама занималась самообманом? Вот только… Я все понимаю, все поняла. Но по-прежнему, как в тот день, и даже, кажется, больше, меня заедает мысль, что меня выбросили на помойку как ненужную куклу.

И спустя четыре месяца воспоминание остается отчетливым, во всех деталях и оттенках: он спокойно посмотрел мне прямо в глаза (за окном необычайно яркий день, но в квартире включены все лампы, и его зрачки совсем узкие от света) и сказал: «Это твои проблемы. Ты мне надоела». Потом он взял меня за руку – с издевательской нежностью, – вывел на лестничную клетку и захлопнул дверь. Я постояла несколько минут, совершенно потрясенная, повторяя: «Ты мне надоела, ты мне надоела», а потом спускалась на лифте и плакала, и думала, что тратить электричество днем – это гнусное расточительство, за которое я никогда не смогу простить его. Придя домой, я три часа пила чай с печеньем, пытаясь заполнить пропасть, разверстую внутри. Мать посмотрела на меня недовольно и буркнула: «Ты бы жрала поменьше. Вон, уже брюхо торчит». Когда месяц спустя меня и оттуда выставили, это не стало для меня неожиданностью: мои родители не жгли электричество при дневном свете, но в душе они были точно такие же. И я точно так же им надоела.

Я грузно падаю на диван. Беспокойство гонит меня прочь, но у меня нет сил таскать себя. Меня все еще тошнит. На коричневом ковре зеленые цветочки. Видеть их совершенно невыносимо. Я вдруг громко, истерически всхлипываю и три минуты неистово реву, пока одиночество срывает мясо с моих костей, а затем успокаиваюсь так же резко, как начала. Вытираю слезы, пытаюсь рассмотреть сквозь туман стрелки часов. Почти девять. Скоро Янвеке вернется с работы… Когда я была на шестом месяце, он приходил домой в семь, когда была на седьмом – в восемь. Сейчас ему еще противнее видеть меня, и раньше девяти он не появляется. Я думаю: «Если я смогу продержаться еще месяцев десять, может, он вообще перестанет приходить?» Ради такого я согласна очень постараться и не рожать.

Я сижу и всем телом жду его возвращения. Хотела бы перестать – но не могу. Напряженно прислушиваюсь. Часы тикают – тик-так, тик-так, удары маленьких молоточков по оголенным нервам. Не набросится же он на меня, избивая ногами – так почему я жду его с таким ужасом? Стены подступают ближе. Я задыхаюсь. Лицо краснеет, по лбу стекают холодные капли, и левый глаз щиплет от попавшего в него пота. Отвожу взгляд от зеленых цветочков. И из последних сил все-таки ударяюсь в бегство. Я чувствую себя кроликом, или лисенком, или куропаткой. Даже если Янвеке молчит, на самом деле он беззвучно лает.

Ухожу из дома быстро, опасаясь столкнуться с ним. Почему он так пугает меня? Все еще жарко, но ветрено; ощущается вечер. Мне становится лучше. Платье уже не липнет к ногам, пот испаряется с открытых поверхностей кожи, но мой бандаж для беременных сделан из плохо впитывающей синтетической ткани (он был самый дешевый), и влажная кожа под ним зудит, покрывшись мелкой красной сыпью.