Книга Синие цветы I: Анна, страница 252 – Литтмегалина

— Это будет весьма проблематично сделать, учитывая, что не только отца Нивеля, но и самого Нивеля скорее всего в природе не существует.

— Как ты можешь быть уверен?

— Я не уверен. Но считаю, что мало кто из мальчишек станет прикрывать шляния другого, не зная причины его исчезновений. А в данном случае и зная.

— А если все-таки…

— Его проблемы. Надо было лучше прятать свой хвост, чтобы не попасться. Если у него достаточно мозгов, он сумеет выпутаться с максимальной пользой для себя. Я бы сумел.

Науэль продолжил блуждания по дому, то появляясь в поле моего зрения, то исчезая. Музыка и шоколадная паста не давали ему покоя. Я подавленно ожидала завершения. Все открывшееся сегодня оставило у меня болезненное ощущение ушиба – словно я свалилась с большой высоты и все еще лежала, слишком оглушенная, чтобы встать. Взяв одну из сигарет Дитрека, оставленных на журнальном столике, Науэль поскоблил ее сбоку, развернул бумагу и высыпал табак на стол.

— Одна проблема, когда пишешь на папиросной бумаге – она легко рвется. Зато она очень тонкая, и записку легко свернуть так, что она станет маленькой, как ноготь, – Науэль умудрялся одновременно говорить, выскабливать из банки остатки пасты и выводить мельчайшие буквы своей любимой розовой ручкой с медвежонком на колпачке. Завершив, он осторожно сложил прозрачный белый листок. – Видишь? Ее будет сложно найти.

— Это записка его жене? Что ты написал?

— Скажем так, я предоставил ей возможность выбить грязный матрас.

— Ты нашел что-то еще?

— Нашел, – ответил Науэль кратко, исчезая в дверном проеме, и вскоре я услышала, как он чихает в отдалении. – Представляешь, он пользуется все тем же одеколоном, на который у меня аллергия, – сказал он, появляясь снова. – Я нашел сверхустойчивую помаду. Ей почти не пользовались. Неудивительно. Это первый случай, когда реклама говорит правду. Эта помада действительно не сотрется, причем не только при поцелуях, но и когда вы очень упорно пытаетесь ее смыть. Снимается вместе со слоем кожи, который, впрочем, легко отделяется, потому что помада ужасно сушит. Классная вещь, даже выкинуть противно, – он остановился и окинул взглядом светлую стену, без фотографий и картин. – Меня угнетают бежевые обои. Надо их как-нибудь украсить.

— Может, лучше оставить как есть? – боязливо предложила я, но Науэль уже провел первую размашистую линию ярко-красной помадой.

На обоях расцвела широкая, издевательская улыбка (чем-то неуловимо науэлевская) – крупные зубы между ярко-красными губами. Науэль сделал музыку громче (Фиерс пела о виноватых удовольствиях) и нарисовал два глаза с пушистыми ресницами («Говорят, людям, рисующим пушистые ресницы, свойственна истеричность», – прокомментировал он). Слегка прищуренные, глаза смотрели пристально и ехидно. Я ощущала себя провинившимся ребенком, Науэль подергивался под музыку, а неожиданно вошедший в комнату Дитрек совершенно обалдел.

Совладав с собой и шоком, Дитрек метнулся к проигрывателю и злобно ударил по кнопке. Музыка схлынула, как вода, но судя по жизнерадостной улыбке Науэля, в его голове продолжали звучать веселые песенки.

— Привет, – сказал он любезно. – Я только приступил к раскрытию очередного своего таланта. Если ты подождешь, я закончу.

— Твои деньги, – Дитрек выглядел так, как будто постарел лет на пять за полчаса отсутствия. Его мокрые волосы прилипли к голове, и весь он казался каким-то неказистым и жалким.