Книга Синие цветы I: Анна, страница 36 – Литтмегалина

— Поспи, если сможешь, – посоветовал Науэль, и я закрыла глаза.

Мягкая темнота под веками… По мере того, как я становилась все более сонной, мои страхи успокаивались, ослабевали. Пусть сейчас темно… но ведь когда-то было еще темнее…

***

Месяц прошел, а я все слоняюсь по улицам, не способная занять себя чем-то еще. День или ночь – для меня всегда кромешный мрак. Где угодно, как угодно; дождь, снег или кирпичи будут падать с небес, только не возвращайте меня в этот дом. Я проломлю Янвеке голову и плюну в его растекающиеся мозги – если смогу попасть в это жалкое пятнышко. Мне кажется, я оставляю за собой шлейф уныния. Как его не замечают прохожие? Ночь с пятницы на субботу; время близится к полуночи, если верить тусклым цифрам на грязном табло, висящем над светофором.

Кто-то произносит: «Привет». И затем: «Далеко идешь?» Типичные слова уличного приставалы, но голос лишен игривости, бесцветный. Я бросаю взгляд на говорящего – без всякого интереса, лишь оценивая степень назойливости/нахальности/опасности. И останавливаюсь, не способная отвести взгляд. Он не похож на тех, кто окликал меня прежде. Быть может, он еще хуже, но зато другой. Его волосы светлые с розовым оттенком, глаза слегка подкрашены, губы покрыты бесцветным блеском. Ветер холоден, как смерть, и я знаю, что мои щеки и нос покраснели, но его красивое лицо бело, как лист бумаги.

– Промозгло, – говорит он. – Уйдем куда-нибудь.

Я только спрашиваю:

– Я видела тебя прежде? Ведь видела же?

И мы идем. Я даже не удивляюсь собственной покорности, как будто должна, обязана его слушаться. Он не пытается прикоснуться и держит дистанцию. Обычные мужчины не упускают возможности схватить хотя бы за руку – для начала. Хотя обычные мужчины и глаза не красят… Торопливо ступая следом, я пытаюсь отгадать, зачем он позвал меня. Даже если он приведет меня в темный подъезд и достанет нож, я лишь с готовностью подставлю ему шею. Убивай меня как тебе нравится. Можешь изнасиловать, если тебе захочется. Хотя очень сомнительно, что захочется. Ты же такой странный, такой красивый. И мне нравится, как аккуратно подкрашены твои глаза.

Мы входим в маленькую кофейню и садимся возле окна. Теплый уют кофейни, освещенной мягким золотистым светом, резко контрастирует с мрачной темнотой снаружи. Здесь симпатично, но как-то все не по-настоящему, словно в кукольном домике. Не привычная к подобным местам, я ощущаю себя неловко.

– Кофе? – спрашивает он, всматриваясь в темноту за стеклом. Сквозь мочку его уха и выше, по краю ушной раковины, продето множество серебристых колечек.

«Холодный, отчужденный, закрытый», – думаю я. Непонятный. Он как будто сошел с картины. Или вышел из фильма. Не верится, что такой человек может существовать на самом деле. Потянуться к нему, дотронуться… Но я только втягиваю ноздрями его запах – легкий, едва уловимый, холодящий и чистый… запах цветка.

– Кофе? – повторяет он, вдруг впиваясь в меня глазами, радужная оболочка которых очень светлая, почти белая.

Я вздрагиваю.

– Извините, я задумалась.

Бледно-розовая бровь вопросительно приподнимается. Я вспоминаю про кофе.

– Да, – наконец отвечаю я и ужасно краснею.

Он жестом подзывает официанта. В ожидании кофе мы не произносим ни слова. Приносят кофе, увенчанный тающими сугробами мороженого. Розоволосый снимает светлые, из тонкой замши, перчатки. Его руки так же ухожены, как он весь. Он отпивает из чашки и облизывает губы. Я улавливаю в нем что-то порочное, и это будоражит меня. Молчание ощутимо затянулось, и я судорожно пытаюсь подобрать слова…