Книга Синие цветы II: Науэль, страница 32 – Литтмегалина

Я понял. Снова что-то вроде моих извращенцев, и снова все не те, кем кажутся. Связь со мной оставляла у них жгучее чувство стыда. Я воспринимал это как компенсацию за их презрение – порой откровенное, порой сдержанно-вежливое. Периодически меня клеили женщины – унылые тетки среднего возраста со слоем штукатурки на лице. Ради денег я соглашался, но вскоре понял, что они меня смертельно раздражают. Что вы хотите, вещи вещей. Я никогда не знал, чего от них ожидать: истерики, влюбленности, провокации или нравоучений. От некоторых из них впоследствии было нереально отделаться. Я пришел к выводу, что они все такие же дуры, как моя мать. Когда они видят кого-то красивого, их зрение начинает довлеть над их мозгом. Почти всегда они начинали с одной фразы: «Ты такой красивенький» или «Ты такой сладкий». Да, я конфетка, детка. И гарантирую – ты мной подавишься. Сыграем в нашу любимую игру, и я буду казаться милым, хотя на самом деле мне хочется отпинать тебя ногами, сука.

Но и играть с ними мне быстро надоедало, моя улыбка стиралась, и я становился холодным и отчужденным. Да, я нагл не по летам, вот сюрприз, да, старушка? Меня называли бессердечным, но о том, что сердце у меня есть, я не мог забыть ни на секунду, постоянно ощущая его внутри как сгусток тоскливой боли. Вот только к ним это не имело отношения.

Наступила мокрая серая весна, Ирис точно испарилась, а моя жизнь окончательно превратилась в нечто неприятное и беспорядочное. Ночные часы, проводимые в попытках уснуть, стали слишком мучительными, поэтому я предпочитал не засыпать в одиночестве. Если мне не удавалось найти клиента, я прихватывал кого-нибудь из нашей компании, теряя последнюю разборчивость. У меня был весенний эмоциональный всплеск или, может быть, сезонное обострение. Не знаю, что я искал, но временами все-таки находил. Нам всем нужно немного симпатии, совсем чуть-чуть, даже пакости вроде меня, и иногда, прижимаясь спиной к чьей-то груди, обнимаемый кем-то, я был почти доволен, почти счастлив. Ну или, если не повезло, отползал на край кровати и отрубался, представляя, что нахожусь в одиночестве. В любом случае я как-то засыпал. Секс лучшее снотворное. Продолжать эти связи я не только не пытался, но решительно их обрубал, что скоро стало всем известным, и никто уже от меня ничего не ждал. Меня называли Принцесса-привереда, но это было неправильно. Я не привереда. И, похоже, даже не принцесса.

Иногда я ввязывался в разгульные вечеринки, но не сказать, что мне это на самом деле нравилось – так, убить время. Иногда я приходил в клуб, смотрел по сторонам, и создавалось ощущение, что здесь все либо меня, либо я их. Ну я и шлюшка, гггы. У меня вырывались нервные шуточки на тему моего блядства, которые не смешили никого, кроме меня. Ладно; не стоит заморачиваться над тем, что незначительно и бессмысленно, хотя иногда я и думал с ужасом, что сказал бы Эллеке, узнав, как я живу. Хотя… разве его волнует?

Видимо, я был всерьез настроен насиловать свое самоуважение дальше, что и доказывал чередой сомнительных фотосессий и съемками в порнофильмах. Обычно съемки проходили в каком-нибудь обшарпанном мотеле или арендованной квартире в атмосфере строгой секретности, потому как теоретически за них можно было загреметь в места не столь отдаленные, тем более что я был несовершеннолетним. Пару раз режиссеры делали мне замечания, потому что я зевал в процессе. Я спрашивал, можно ли мне хоть телек посмотреть, но, как обычно, никто не улавливал моего юмора. Зато их всегда радовали мои идеи насчет той жути, которую еще можно со мной проделать. Я испытывал странное удовольствие, унижая себя все больше, видя себя на экране беззащитно-голым и отданным на растерзание. Мне как будто хотелось ударить себя как возможно больнее.