Книга Синие цветы II: Науэль, страница 38 – Литтмегалина

— Он был зануда. Он был мне совсем не интересен. Не понимаю, как я связался с ним. Видимо, мне было нечего делать. После всего я даже не вспоминал про него.

Мою очевидную склонность ко лжи Дьобулус воспринимал иронично.

— Ты заговорил о нем в шестой раз за это утро – вот до какой степени ты не вспоминаешь про него. Постоянная ложь. Полуправда, в лучшем случае. Зачем?

Я не знал. Я искажал факты, пряча обстоятельства, которыми не хотел делиться, а иногда без всякой причины менял реальные события на выдуманные. Я как будто отучился быть искренним и врал даже без намерения соврать, смутно чувствуя, что Дьобулус сам отделит зерна от плевел. Что-то я замалчивал. И все-таки, по моим меркам, я был с ним предельно откровенен, и это обнажение души провоцировало меня на мысли об обнажении тела. Он касался меня часто, но без сексуального подтекста, чего мне, существу развратному и испорченному, было мало. Но мои намеки расплющивались о его игнорирование. Позже я засомневался, что он действительно был так уж незаинтересован, но вот контролировал себя несравнимо лучше.

Вышел фильм с Ирис, который я ждал уже давно – «Правила Эрии». Разумеется, я потребовал просмотра. Я строил коварные планы, что сбегу от Дьобулуса в кинотеатре (хотя потом, разумеется, вернусь), но в итоге мне был предложено посмотреть фильм в домашнем кинозале Дьобулуса. Там были диванчики, обтянутые голубым бархатом, и экран во всю стену. Шик.

Ирис играла плохую девочку. Она заметно похудела, но зато ее волосы снова были длинными и рыжими. Мне нравилось, как она выглядит, как двигается, как говорит, нравились ее полупрозрачные соблазнительные платья, легко облегающие грудь и бедра, нравились ее розовая помада и широко раскрытые глаза. В них было что-то очень хорошее, лишающее яда скверные слова, которые она произносила, заставляющее ком обожания в моей груди расти. Когда я смотрел на нее, все казалось понятнее, проще, лучше.

От сидящего рядом Дьобулуса исходило тепло. Я положил руку ему на бедро и удивился, каким горячим он был. Я так хотел трахаться, что не мог усидеть спокойно, и сказал:

— Не притворяйся, что тебе все равно.

Дьобулус посмотрел на меня насмешливо. Я всегда ненавидел подобные взгляды, царапающие меня, как проволока, но почему-то насмешливость не беспокоила меня, когда исходила от него.

— Если хочешь, скажи прямо, – предложил он. – Надо уметь говорить о своих чувствах и желаниях.

— Я говорил. Когда оказался в этом доме.

— Это было не по-настоящему, – возразил он, стряхивая мою ладонь со своего колена.

Я не вернул ее обратно. Я действительно не мог сказать прямо. Я мог делать вульгарные предложения клиентам, но сам тем временем думал: «Давай быстрее и отваливай от меня». С человеком, который мне действительно нравился, на меня нападала странная немота, и я предпочитал обходиться намеками и ждать, когда мне сами все предложат. Нелепо быть распущенным и закомплексованным одновременно, но мне это удавалось.

На экране Ирис проталкивала в себя палец ошеломленного парня. Конечно, она не на самом деле проталкивала и была в этом эпизоде полностью одета, разве что чуть приподняла юбку, но я не сомневался: все критики раскудахчутся, что в демонстрации своей сексуальной развязности она зашла слишком далеко. Хотя это была развязность не ее, а героини. Ее улыбка была такой мягкой, лучезарной, как будто то, что она делала, не превращало ее в потаскуху. И я задумался впервые – почему сексуальные контакты оставляют на тебе несмываемую грязь? Это мое мнение? Или их? Мое? Или только единственно их? И я сказал Дьобулусу, чего хочу от него, прямо и без виляний.