Книга Синие цветы II: Науэль, страница 37 – Литтмегалина

Я спросил ее, чем занимается ее отец. Она ответила, что он контролирует наркооборот по всей стране. Хотя она не улыбалась, я принял ее слова за шутку.

Живя в доме Дьобулуса, я тосковал по загулам и улетам (он забрал у меня таблетки и игнорировал мои требования вернуть), по своему обычному дурдому, вроде просыпаться неизвестно где и неизвестно с кем, хотя вскоре с удивлением осознал, что некоторое время могу протянуть и без этого. После месяцев, когда я отуплял себя любыми способами, лишь бы ничего не чувствовать, я впервые оказался в состоянии полной ясности – и без обычного раздирающего беспокойства. Я сам едва верил, что такое возможно. Не знаю, что помогло мне – бесчисленные жидкости, которые доктор вливал в мои кровеносные сосуды, или же таинственные силы Дьобулуса, – но я завязал.

С каждым днем Дьобулус нравился мне все больше. Меня поражали его взаимоотношения с Лисицей. До того у меня был единственный хороший пример – Эллеке и его мать, но даже между ними не было таких понимания и непосредственности. Лисица любила своего отца просто и искренне, что было для моего сознания равноценно революции. Слушая ехидные, но полные умиротворения перешучивания Дьобулуса с дочерью, я почти влюбился в него, что упорно отрицал, однако таскался за ним хвостом.

Проснувшись утром (да, теперь я по утрам просыпался, а не ложился спать), я находил его в кабинете или спальне и заявлял: «Мне скучно». Он предлагал: «Почитай какую-нибудь книжку». Я возражал, что не читаю книжки, а только журналы. Он напоминал, что только вчера для меня привезли целую стопку новых журналов. Я говорил, что они все не те. Он выставлял меня прочь под каким-нибудь предлогом. Каждый день повторялось одно и то же: я приходил к нему, он гнал меня от себя. Не для того, чтобы прогнать, а чтобы заставить прочувствовать – я хочу остаться.

Он был строгим и добрым со мной, будучи в два раза меня старше и в сто десять раз умнее. Он действительно приручал меня, как зверика, а я как будто бы всю жизнь ждал, чтобы меня приручили. Мне хотелось заботы. Я устал быть сам по себе, истончился, стал почти прозрачным. Когда за обедом он не позволял мне выйти из-за стола, пока я не съем все овощи на тарелке, я шипел и огрызался, но на самом деле мне хотелось, чтобы мне приказывали: ешь, ложись спать в нормальное время, не сквернословь. Правила порождали ощущение безопасности. Я ничего не презирал больше (по крайней мере вслух), чем нормальную жизнь, и ничего не хотел так сильно. Я ругался с Дьобулусом из-за каждой сигареты.

— Ты получил сегодня уже три. Достаточно, ребенок.

— Урод, ты хотел меня трахнуть, а теперь утверждаешь, что я не дорос до сигарет.

— Если бы я считал, что ты не дорос до того, чтобы трахаться, ты не получил бы от меня вообще ни одной.

Я постоянно припоминал ему то утро, когда он снял меня, пытаясь – безуспешно – пробудить в нем чувство вины. И попутно напомнить, для чего понадобился ему изначально. После двух недель он так и не прикоснулся ко мне, и это меня напрягало. Потому что теперь уже я этого хотел.

С Дьобулусом обнаружилось, что я болтливый, как попугай. Последним, с кем я разговаривал подолгу и о многом, был Эллеке, и с тех пор у меня накопилось так много слов, что в какой-то день меня просто прорвало, после чего мой фонтан стало невозможно заткнуть. Я отвечал на вопросы Дьобулуса, я рассказывал о том, о чем он не спрашивал, и, перебивая его просьбы замолчать, выбалтывал то, о чем он знать не хотел. Я даже рассказал ему про Эллеке: