Книга Синие цветы II: Науэль, страница 44 – Литтмегалина

В какой-то день мы выехали на натуру, и там Стефанеку взбрело в голову, что сцена непременно должна быть отснята при заходящем солнце. Поскольку кроме этой единственной сцены от нас на месте больше ничего не требовалось, нам пришлось четыре часа в бездействии дожидаться гребаного заката. Все куда-то разбрелись, Стефанек засел в киношном фургоне, а я остался слоняться один. Бездействие, сонливость, одиночество, трезвость – невыносимое для меня сочетание, и через полтора часа я стер зубы от раздражения. Выбравшийся на свет Стефанек вручил мне книжку. Детскую. Я повертел книжку в руках, раздумывая, не запустить ли ею Стефанеку в голову.

— Она интересная, – уверил меня Стефанек и вернулся в фургон.

От нечего делать я просмотрел картинки. Они показались мне довольно любопытными. Пристроившись на переднем сиденье фургона, я начал читать. Некоторое время я слышал доносящийся из салона треск печатной машинки Стефанека – не иначе как выстукивает сценарий на завтра. Затем звуки отдалились, и время побежало незаметно.

— Чего-то закат сегодня паршивый, – известил Стефанек, выдергивая меня в реальный мир. – Приедем завтра.

Проглотив последние страницы, я вернул ему книгу. Со времен справочника «Венерические заболевания» это была первая, прочитанная от корки до корки.

Стефанек поражал меня. Вкалывая над фильмом по шестнадцать часов в день и дорабатывая по ночам сценарий, он как-то умудрялся оставаться веселым и бодрым. Я ошибся, решив, что он быстро перегорит. Глядя на него – агрессивно приодетого ребенка, – было сложно поверить, что он способен организовать такой сложный процесс, как съемки какого-никакого фильма, однако он справлялся на удивление неплохо. Методы работы у него были странноватые и не всегда последовательные, но в целом он знал, что делает. К тому же он неплохо разбирался во всех этих киношных хитростях и тонкостях. Где только набрался? Когда я сказал, что не понимаю и половины его разговоров со съемочной группой, а пленка для меня вся одинаковая, он рассмеялся.

— Ты невежественен.

Да, я таким и был, что меня мало колыхало. Но на фоне Стефанека это стало каким-то чересчур явным… Его интеллектуальное превосходство возвращало мне то неприятное ощущение собственной ущербности, что терзало меня рядом с Эллеке. А, может, оно всегда оставалось со мной, ожидая повода проявить себя.

В титрах Стефанек обозначил себя только по имени, отказавшись от фамилии. Он заявил, что ничего не хочет от папочки. Кроме денег, конечно. Отец Стефанека занимался политикой, и намерение сына снять фильм привело его в ужас, как, впрочем, и все остальное, что делал Стефанек. В итоге финансирование было выдано на условии, что в фильме хотя бы не будет обнаженки и явных непристойностей, однако Стефанек, пару раз обойдя меня кругом, счел, что без демонстрации моей задницы идею фильма не удастся донести до зрителя достаточно ясно.

— Нагота – это хорошо. Она создает впечатление уязвимости.

— Холодно, – возразил я.

Стефанек пожал плечами и на следующий день притащил на площадку обогреватель и грелку. Больше я с ним не спорил. В общем-то, мне было все равно, одетый я или голый. Когда часто раздеваешься в присутствии разных людей, перестаешь обращать внимание. Позже, просмотрев готовый фильм, я обнаружил, что создаю ощущение уязвимости на протяжении сорока минут экранного времени – думаю, сказалась любовь Стефанека к мальчикам, а не его режиссерское видение.