Книга Синие цветы II: Науэль, страница 46 – Литтмегалина

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Но ты же висишь целый год, и с тобой не произошло ничего ужасного.

— Пока что. Знаешь ли, я не очень уверен в себе.

— Тогда я уйду.

Я заметил его досаду. Но через собственное противодействие он выдавил:

— Иди.

Я отворил дверь – не торопясь, предоставляя Стефанеку время передумать. Он молча смотрел мне в спину, и в его горле, под его языком извивались жалящие противоречия. Я вышел в коридор.

— Бывай.

— Бывай, – откликнулся он унылым эхом.

Я резко развернулся и осветил его широкой улыбкой.

— Молодец! Проверку прошел.

— Значит, ты не собирался пробовать?

— Не собирался, – ответил я, но был почти уверен, что вру.

Я вернулся в квартиру, обнял Стефанека, погладил его по спине, почувствовал его хрупкость – и это ощущение было сладким-сладким, и холодным, и немного болезненным.

Утром я никуда не ушел. Я заглушил свои сирены, как потушил тлеющую сигарету.

Вплоть до середины мая наш фильм находился на стадии монтажа. Я недоумевал, почему это тянется так долго. Выбирая между «Субкультурой» и «Церемонией», Стефанек назвал фильм «Заблудившийся». Так и сказал: «Выбирая между…» Он не понял, что меня рассмешило.

Стефанек был чудовищно занят и порой не объявлялся с утра до ночи. Оставшись в одиночестве в его квартире, я вел себя на удивление прилично. Даже не обязательно уматывал куда-нибудь. Даже пытался читать его книги. В Стефанеке было много детскости, так что неудивительно, что ему нравились приключенческие романы для школьников. Но не только они. Он читал запойно и с невероятной скоростью. Иногда, просыпаясь, я обнаруживал книжку, которую Стефанек оставил для меня на соседней подушке или на груде моей брошенной на кресло одежды. Я не благодарил его за попытки поднять мой образовательный уровень, но книги брал. Нам действительно хорошо жилось вместе. Мне нравилось разговаривать со Стефанеком, смотреть на него. Он был забавным. Мне нравилось, что он хрупкий и невысокий, это ему шло. Разрываясь между фильмом и мной, он, похоже, весь месяц не спал, но был доволен, счастлив. Его глаза сияли. Зависимость не давала о себе знать. Никакой ажитированности, шприцев в мусорном ведре, ничего.

Тогда же я с удивлением узнал, что он учится на режиссерском. Университет он радовал своим присутствием нечасто, но если уж объявлялся, то в приличном виде. Он уходил на учебу в утреннее время, когда я еще спал, но однажды, возвращаясь откуда-то, я столкнулся с ним на лестнице. Обычно Стефанек предпочитал рубашки кислотных цветов, узкие черные джинсы, атлас и шелк, садомазохистские прикиды из черной кожи, а волосы укладывал гелем, чтобы они торчали. Но не в то утро. Я не сразу узнал его и успел подняться на несколько ступенек выше, прежде чем до меня дошло.

— Если вытащить пирсинг из губы и брови, то тебя можно будет принять за нормального, – отметил я, ошалело рассматривая его бежевые брюки и светло-зеленый свитер. Даже волосы Стефанека без вызывающей укладки выглядели обыденно, несмотря на окрашенные в ярко-синий цвет пряди.

— Я и был нормальным аж до заикания, лет до четырнадцати.

— А потом?

— Потом начал грызть решетку. Прогрыз и убежал. Нет клетки – нет нормальности.

Стефанек действительно был когда-то (и еще чуть-чуть оставался) хорошим мальчиком. Я чуть не прослезился, увидев его детское фото. Светленькое застенчивое существо с большими испуганными глазами. Но потом по какой-то причине Стефанек начал изображать из себя плохого (если существовала книга «Как перестать быть хорошим и начать жить», то он ее читал; если не существовала, он мог бы ее написать). Временами это получалось у него так убедительно, что он уже сам верил – он такой и есть. Взять хотя бы его разговоры с родителями…