Книга Синие цветы II: Науэль, страница 48 – Литтмегалина

Таскание по инстанциям в защиту любимого детища оставило Стефанека веселым и раздраженным.

— Заставили писать объяснительную, как в школе. Накатал им пятнадцать страниц чистого глумления – «Мой фильм вовсе не о том, что в нем показано». А они не въехали в сарказм и все утвердили, представляешь? У них охренительные представления о запретности. В час дня демонстрировать по телеку тело убитой маленькой девочки не запрещается, но стоит добавить в фильм пару накрашенных мужчин – и он сразу попадает в опалу как опасный для психики и угнетающий эстетические чувства.

Итак, в начале июня фильм все-таки поступил в продажу, и… и, собственно, на этом все. К середине месяца Стефанек сдал экзамены – успешно, воцарилась невероятная жара – невыносимо, а «Заблудившийся» продался в количестве семи экземпляров – абсолютно безнадежно. Кассеты пылились на складе, Стефанеку приходилось оплачивать хранение. Он никак это не комментировал и поступил так, как поступал всегда, когда неуютный и враждебный окружающий мир становился еще более неуютным и враждебным – погрузился в свои фантазии.

Голову Стефанека переполняли образы, персонажи, постепенно обрастающие плотью, и обрывки воображаемых диалогов. Когда он начинал говорить об этом, его было сложно остановить – думаю, это основная причина, почему у него не было близких друзей.

Как-то один парень перебил его:

— Думаешь, твои истории и картинки имеют значение, влияют на что-то? С тем же успехом ты мог бы ковыряться в зубах.

Стефанек ощетинился в один миг.

— А ты влияешь на что-то? Так нужен ли ты вообще? – он выплевывал слова словно пули. Когда его мир обесценивали, он терял контроль над собой.

Уже тогда реакция Стефанека показалась мне настораживающей.

Я все-таки укололся, но не со Стефанеком. Неумело, с третьей попытки воткнув иглу в тоненькую, почти невидимую вену, я все же ощутил легкое беспокойство. «Верный способ пустить жизнь под откос», – предупреждал меня Дьобулус. Не знаю, зачем я это сделал. Из какого-то непонятного протеста. Я уже был плохим мальчиком. Мне хотелось стать еще хуже. Почти три месяца я отлично жил со Стефанеком. Мне не хватало хаоса.

Какого-то острого кайфа я не почувствовал. Определенно не то, за что стоит умереть. Моя нервная система привычно впитала что дали. А я, слегка разочарованный, поехал домой.

Когда Стефанек узнал о моем поступке, он расстроился. Я пообещал ему, что больше не буду это делать. Но второй раз понравился мне больше, а третий пошел вообще отлично. Финал был предсказуем – я быстро подсел, и впоследствии Стефанек смирился, как смирился с тем, что завяз сам. Возня с фильмом окончательно сошла на нет, и жизнь уже не требовала от Стефанека включенности. Старый друг позвал его нежно, и он вернулся к нему. Все возвращалось на круги своя.

Как и я, Стефанек тяготел к беспорядочному образу жизни. Нам не пришлось подстраиваться друг под друга – мы смыкались идеально, как парные кулоны в форме половинок сердца. Я регулярно был в неадеквате, но Стефанека это не смущало, потому что он сам находился там же. В отличие от Эллеке, который всегда пытался нормализовать мое поведение, Стефанек предоставил мне полную свободу: я мог говорить что угодно, делать что вздумается, уйти, если мне хотелось уйти, а мог остаться и не обращать на него внимания. В таком случае он не капал мне на мозги, как многие до него, а просто находил себе занятие. Я не задумывался о том, что происходит между нами, и тревожные звонки не звучали, хорошо. Мы не были друзьями и не называли себя любовниками, мы всего-то жили вместе. Никаких обязательств – сегодня я здесь, завтра где-то еще, это почти что ничего. Впрочем, есть вероятность, что так оценивал ситуацию один я; значит, Стефанек был достаточно хитер, чтобы создать для меня удобную видимость.