Книга Синие цветы II: Науэль, страница 49 – Литтмегалина

В начале августа, когда сердечная рана Стефанека, оставленная провалом «Заблудившегося», наконец-то затянулась тонкой корочкой, фильм внезапно взлетел…

Специфическая популярность «Заблудившегося» началась с выхода статьи, уведомляющей общественность, что режиссер сего шедевра – никто иной, как сын популярного политика, известного своими жесткими заявлениями на тему морали и нравственности… Подозреваю, увидев статью, отец Стефанека горько пожалел, что в свое время не позволил сыну истечь кровью в ванной. Сыновий суицид – так себе событие для политической репутации, но своими дальнейшими действиями Стефанек нанес карьере отца еще больший ущерб.

Пыльные кассеты с фильмом были извлечены со склада, протерты тряпочкой и просмотрены. Лучшие фрагменты, прикрытые интригующими квадратиками цензуры, прокрутили в нескольких вечерних ток-шоу, демонстрируя зрителям, что яблочко не только далеко упало от яблони, но и, не сбавляя темпа, катится дальше – причем по кривой дорожке. Моя беззастенчивая нагота, изъязвленные бранной речью диалоги, вызывающая гомосексуальная эстетика фильма – все это неприятно поразило общественность. «Фу», – сказала общественность и засела смотреть фильм тайком.

Стефанека приглашали в несколько программ, но он отказался – не знаю, в какую сумму это обошлось его отцу. Вероятно, значительную, потому что звонки родителям надолго прекратились. Однако в интервью печатной прессе Стефанек был менее осторожен, щедро расточая намеки на реальное положение дел в его семье. Я было заподозрил, что Стефанек сам организовал утечку информации – чтобы привлечь к себе внимание, но в итоге решил, что вряд ли: его ненависть к отцу намного превышала его честолюбие.

Киношная пресса поспешила за желтой, и появились первые рецензии. Они были исключительно негативными. Критики рвали фильм в клочья, как собака любимые хозяйские тапочки. «История без начала и без конца; трата времени без смысла»; «Тягомотное, бестолковое повествование, сконцентрированное на маргиналах и ориентированное на такого же низкокачественного зрителя»; «Основные характеристики фильма – невнятный и раздражающий. Если автор пытался пробудить сочувствие к подобным людям, то ему удалось прямо противоположное». Их ядовитый зуб был постоянно задействован. Не ругали только меня, отметив, что для человека, чей актерский опыт исчерпывается порнороликами (если можно назвать этот опыт «актерским»), я играю ничего себе. Даже, можно сказать, хорошо. Впрочем, оценивай они меня так или эдак, мне было плевать.

Прочтя рецензии, Стефанек только присвистнул:

— Ты снимался в порно? Круто.

У него были своеобразные представления о крутости. Для него это означало перепробовать как можно больше взрослых приключений, даже если и нажить при этом проблемы на свою задницу – в прямом и переносном смысле.

Я надеялся, что после первого десятка рецензий все и заглохнет, но колесо только начинало раскручиваться. День за днем язвительные замечания прессы, словно градины, колотили Стефанека по макушке. Уверен, он не пропускал ни единой статьи – как пешеход, завороженно наблюдающий несущийся на него автобус.

Человек с сохранной эмоциональной сферой счел бы эти выпады пусть жесткой, но все-таки всего лишь критикой. Стефанек же воспринял это как уничтожение. Я не догадывался об этом: он притворился алмазом, блестящим и твердым, и сумел ввести в заблуждение даже меня. Он швырял себя из одной вечеринки в другую, из огней в огни, был слегка пьян и лихорадочно, неестественно весел. Он отвлекался от проблем детским способом – пожирая конфеты. Но его конфеты были более чем взрослыми: алкоголь, наркотики и скандалы. Меня это мало тревожило – я же сам был не лучше. Я не замечал, что он разбивается. Он еще не устраивал тех бурных истерик, которых было много после, но в нем уже появились первые трещинки.