Книга Синие цветы II: Науэль, страница 60 – Литтмегалина

Каждый последующий день все дальше отодвигал Стефанека от его намерений и планов. Он старался держаться в пределах. Но когда он срывался – все чаще, – я переставал узнавать его. Он превращался в маленького, взъерошенного, визгливого, сумрачного человечка, которого раздражало все: холодающая зима, своя бездарность и бездарность всех остальных, те статьи, которые писали про него, и те, которые не писали.

К середине декабря интерес к «Заблудившемуся» наконец-то остыл, и рецензенты переключились на других жертв. В изданиях на тему культуры и искусства или того, что причислялось к оным, Стефанека больше не упоминали – если только небрежно и мимоходом. И он исходил на вопли, блуждая из угла в угол нашей неуютной квартиры, уже больше похожей на притон: его не оценили, он никогда не получает должного, он как проклят, он может быть гением, но его не видят в упор, он словно бьется головой о пуленепробиваемое стекло. Бум-бум, все в крови, ни единой трещины.

Зато светская хроника мурыжила его безустанно – разумеется, в компании со мной. Вы просто отрываетесь, не особо следите за словами, распыляете на всех свою злость, беспокойство, утомленность собственным кретинизмом, и вот вы уже главные скандалисты, вас все знают, и почти все ненавидят.

— Почему они отзываются обо мне с такой злобой? Кто дал им право говорить обо мне в таких выражениях? Меня всегда осуждают, всегда, так какой смысл стараться держаться в рамках?

В одной желтой газетенке не забыли упомянуть, что, хотя Стефанек рисовал голых женщин, в жизни он не то чтобы наблюдал их часто. Позже на какой-то вечеринке Стефанек брякнул, что не так уж и редко, учитывая количество блядей, окружающих его папочку. Естественно, фраза разошлась, и отношения Стефанека с отцом накалились до предела. Телефонные разговоры возобновились, теперь окончательно сведясь к потокам брани с обеих сторон. Стефанека не беспокоила эта ситуация. В его венах плавали длинные химические формулы, и он расшифровывал в них, кто он сегодня. Наши отношения были ошибкой с самого начала… мы никогда не влияли друг на друга хорошо. Один сходит с ума – второй следует за ним. Мы не могли помочь друг другу выбраться из нашей ямы, мы только падали вниз, сцепившись в объятиях.

Когда Стефанек избил журналиста за то, что тот в своей статье называл Стефанека не только по имени, но и по фамилии, до меня окончательно дошло, что человек, с которым я живу сейчас, уже совсем не тот, рядом с которым я проснулся в одно промозглое февральское утро. Маленький Стефанек не тянул на крутого бойца, но ярость и алкоголь превращали его в нечто дикое. Он набросился, как бешеная собачонка, награждая растерянную жертву ударами и пинками до тех пор, пока его не оттащили. Я наблюдал происходящее оцепенело, безучастно и бездумно. После Стефанек был весь в своей и чужой крови, глаза лихорадочно блестят, влажные от пота волосы, пережженные многочисленными окрашиваниями, топорщатся иглами.

— Я отказался от фамилии и никому не позволю снова наклеить на меня этот ярлык. Это его фамилия. Меня с ним ничего не связывает, я больше ему не сын. Он желает мне только смерти! – выкрикнул Стефанек, шатко балансируя на гребне паранойи.

Я промолчал и молчал всю дорогу до дома. А там сказал: