Книга Синие цветы II: Науэль, страница 59 – Литтмегалина

— Иногда чувство так сложно, что я не могу его выразить, и оно перегорает внутри, тратит свою энергию ни на что, так и не поднявшись на поверхность. Алекситимия какая-то, – сказал однажды Стефанек, и я полез в словарь.

Как раз в то время Стефанек написал рассказ «Любовник», на который его подтолкнуло замечание одного журналюги, заценившего «огненную» комнату в «Хамелеоне»: «Что бы Стефанек ни пытался создать, у него все равно получается порнография». Стефанек задался вопросом: что у него получится, если он сразу нацелится на порнографию?

Впоследствии копии этой писанины разошлись по рукам. Когда наивные люди, пытавшиеся отыскать в моей душонке еще не загнившие ростки стыдливости, спросили, как я отношусь к популярности шестидесятистраничного рассказа о сексе со мной, я ответил, что совершенно похренистически, особенно если учесть, что двух третей из этих извращений между нами никогда не происходило. Я не удержался от замечания, что Стефанек чаще пишет о сексе, чем занимается им. Он был самым асексуальным парнем, которого я знал. Старый добрый перепих затерялся в длинном списке его интересов и предпочтений – где-то среди тысяч любимых книжек, сотен обожаемых пластинок и фильмов, несчетного количества картин. И хотя его поведение после ухода из родительского дома было отнюдь не безупречным, на самом деле любой возне он предпочитал лежание в обнимку и заумные беседы. Где-то в глубине души он еще оставался хорошим мальчиком, бегущим от оргий, и его прошлые сексуальные эскапады были не более чем вынужденной необходимостью для вживания в роль плохого. Как и наркотики.

Наверное, преодолевать запрет было восхитительно до дрожи в позвоночнике, но в результате Стефанек привязал себя к смертельному яду. Не уверен, понимал ли он сам, какой опасности подвергает себя. Хотя он не признавался мне в этом, но, подозреваю, надеялся бросить. Однако, когда работа в отеле закончилась, волна отвлекающей увлеченности схлынула, и к нему вернулась непреодолимая тяга. Через неделю он сдался и снова начал шыряться – и теперь это было хуже, чем раньше. Намного хуже. Я не позволял иллюзиям обсыпать мне мозги сладкой пудрой. Да, Стефанек временами действительно такой умный, что даже я начинаю воспринимать его всерьез, да, иногда он прилично одевается и едет в университет, как примерный студентик, да, у него много идей. Но это было как последнее летнее тепло перед неизбежной осенью. В нашем случае, так сразу зимой.

Он увеличивал дозы. Он мешал одно с другим и добивался взрывов в собственной голове, порой вырубающих его полностью, и тогда я сидел рядом с ним, боясь отойти, и дрожал от страха, что он не вернется. Если, конечно, не отключался сам. Теперь Стефанек был достаточно опытен с веществами, чтобы изменять свое состояние как ему вздумается: взбодрить себя так, чтобы двое суток бродить без сна, или, дополнительно наглотавшись белых таблеток, сделать себя расслабленным, безразличным, тормознутым, как черепаха. Он смешивал в себе такое количество химических веществ, что с его несчастным телом, кажется, могло произойти что угодно в любой момент. Он сильно похудел, хотя и я тоже. Мы таяли, постепенно, день за днем.

У Стефанека была идея открыть выставку его картин, подогретая растущей популярностью «Хамелеона», но прошел месяц и более после завершения работ над отелем, а все что он сделал – отобрал несколько самых интересных работ из старых. Ни одной новой. Он заставлял себя думать над этим, но мыслей не было. Он как будто бы утратил весь свой талант к рисованию, и каждая проведенная линия становилась очередным доказательством его беспомощности. Кроме картин, у него было большое количество фоторабот, но в основном он снимал меня и расценивал эти фото как личный архив. После его смерти снимки широко разошлись и стали невероятно популярными. Возможно, ему следовало начать с них.