Книга Игра Бродяг, страница 208 – Литтмегалина

Его сон стал беспокойным и прерывистым. У него появилась привычка просыпаться задолго до рассвета. В эти смутные часы на грани дня и ночи он был свободен от обычных забот.Много, много, много ступенек, и цветы увядают, и нуу-нуу скулят;иногда у него возникало желание быть одним из нуу-нуу, чтобы только наполнять едой свой круглый живот и ничего не делать, но он сразу вспоминал, что всех их съедят в первый праздничный день. Хоть это и запрещалось, но в предрассветном мраке некому было проследить за ним (если только Жаад или другим богам — если б они существовали, конечно), и Кайша спускался по каменной лестнице, в которой гораздо меньше ступеней, если просто идти по ней вниз, а затем проходил по песчаной дороге и вставал у улицы, не решаясь далеко уходить от храма. Ему следовало соблюдать осторожность. Жаад не может сообщить о его проступке, но кто-то другой может, и тогда его кровь прольется на цветы богини, как проливается на них чья-то кровь каждый девятый или праздничный день.

При отсутствии дневного шума он мог слышать, как суетятся корабельщики в гавани. Впрочем, изредка ему удавалось расслышать их и среди дня. Долетающих до него отдельных звуков хватало, чтобы он мог представить, какое там все: корабли приходят, уходят, что-то разгружают, что-то грузят, переругивания, смех… Как его влекла вся эта суета, а еще больше — темное, огромное море, про которое ему только и было известно, что это очень много воды…

Люди были редки в столь ранние часы. Никто из них не обращал на него внимания — вопреки опасениям Кайшы, что кто-то может узнать в нем храмового мальчика и рассказать Старшему Жрецу о том, как он стоял у улицы в вязком синем мраке. Несколько раз среди прохожих он замечал настороженных, невыразимо странных мужчин, чей светлый тон кожи не мог скрыть даже плотный загар. Кайше доводилось кое-что слышать об иноземцах, поэтому он не испугался, увидев светлокожего человека впервые, а только вытаращил на него глаза. Тот тоже зыкнул в ответ, сначала сердито, но потом даже улыбнулся, и Кайша подумал, что к светлым людям можно относиться с чуть меньшей опаской, чем к смуглым, которых он изучил хорошо и которых начинал считать последними людьми на свете, пусть даже сам был одним из них.

И каждое утро он видел мальчика чуть постарше его самого. Мальчик нес сосуд с водой, из которого торчали бело-розовые головки цветов, точно таких же, как те, которые Кайша клал у каменных ног Жаад. Однажды Кайша окликнул мальчика и заговорил с ним. Мальчика звали Хашу, он нес цветы на продажу. Цветы выращивала его мать, и деньги, вырученные за них, Хашу должен был отдавать ей.

— Зачем ты продаешь цветы? — спросил Кайша. — Храмы выращивают их вдоволь.

Хашу все объяснил. Он разговаривал любезно — то ли проснулся в тот день в хорошем настроении, то ли чутье подсказало ему: больше не придется вставать в проклятую рань и тащиться куда-то с цветами за просто так, не получая за труды не только ни монетки, но даже и слова благодарности. До сих пор Кайша не догадывался, что люди не всегда просят Жаад о помощи в храме, тем более если тревожащая их проблема не столь уж велика. Вместо этого они могут обратиться к маленьким статуям богини, которые держат у себя дома. Как известно, без подачки богиня и не почешется, вот потому-то — чтобы уже на рассвете Жаад могла получить свой цветок — Хашу, зевая, тащит сосуд на площадь.