Книга Игра Бродяг, страница 306 – Литтмегалина

— Проклятье! — воскликнул староста. — Драконы заполонили мир. Как спастись от этой напасти?

— Однажды, я полагаю, они уйдут сами, — утешающе сказал Вогт.

— И что для этого надо делать?

— Не приносить убитых овец к их гнездам.

У старосты стал совсем замороченный вид. Даже перо на его шляпе печально повисло. Вогтоус выглядел предельно серьезным, но Эхо подмечала в его глазах искорки веселья.

— И какова же цена нашего избавления? — спросил впечатленный, но настороженный староста. Он не мог и предположить, сколько стоит голова ненавистного дракона, и вероятность переплатить очень тревожила его. Монеты уходят навсегда (как минуты жизни, но жизнь менее ценна, потому что бесплатна), и он всегда старался помнить об этом. И помнил.

— Мы требуем всего ничего, — уверил его Вогт. — Только крышу над головой, еду и горячую воду для умывания.

Староста явно сосредоточился на поиске подвоха в такой скромности. Вогтоус грустно взглянул в лицо Эхо и закатил глаза.

— И только? — выдохнул староста. — Но… почему?

— Потому что мы хотим, чтобы драконов стало наконец-то меньше, — во вздохе Вогта чувствовалась усталость.

* * *

Молчун не понимал, почему они влекут его к себе, если он так их ненавидит. Он также не понимал, отчего не может уйти отсюда, отчего для него это столь же невозможно, как вернуться в прошлое. Все, что он может сделать, единственный путь вперед: забравшись высоко, спрыгнуть со скалы в далекое море и разбиться о воду. Иногда он думал об этом. Возможно, он так и поступит, но позже.

Дождь смочил камень. Молчун был неосторожен и, поскользнувшись, съехал вниз на заду, безуспешно пытаясь ухватиться за что-нибудь. Он поднялся, подождал, пока боль затихнет, посмотрел на свои расцарапанные ладони и снова — уже осторожнее — начал спускаться вниз. Где-то громыхнул гром — словно чудовище вздохнуло. Молчун представил дракона в небе. Мощь, масса, гнев. В этом образе было что-то утешительное. Хоть на миг отвлечься от тяжести, камнем осевшей в сердце.

Он пробрался в деревню сквозь узкую щель в частокольном заборе. Все это время щель ускользала от внимания деревенских, ведь размеры ее были так малы, что и в голову не могло прийти, что кто-то в нее протиснется. Однако детский возраст, малые размеры тела и крайняя худоба позволяли Молчуну провернуть этот трюк. Разумеется, уже через год это станет невозможным, но Молчун сомневался, что продержится так долго. Неоднократно рыская по деревне, Молчун успел изучить каждый уголок, несмотря на злость и отчаянное противодействие жителей. Он также развил в себе превосходный навык игры в прятки…

Капли дождя казались особенно мокрыми и холодными сегодня. Молчун покрылся мурашками. И он был голоден, ужасно голоден — бездонная дыра в животе. Пригнувшись, чтобы его голову, торчащую над низким заборчиком, не увидели из окна, Молчун прокрался мимо маленького огородика, с которого он много чего перетаскал за бесконечно длинное лето и где сейчас зеленела лишь драная ботва горькой редьки, и свернул за угол, к сараю. Окошко сарая было заперто изнутри на щеколду, но створка прилегала неплотно. Просунув внутрь тонкие пальцы, Молчуну удавалось сдвинуть щеколду. Если, конечно, его занятие не прерывало чье-то появление.

Однако в этот раз у него что-то не получалось. Щеколду заклинило. Молчун злился, дождевая вода струйками стекала с его волос, его глаза со слипшимися мокрыми ресницами вспыхивали от злости. Неужто ему придется плестись обратно к скалам, где негде спрятаться от дождя, превратившегося в ливень, таким же жалким, каким уходил, и еще более голодным? Он был настолько зол в этот момент, что почти хотел, чтобы его застукал кто-то из деревенских. Желание напасть стало непреодолимым, и даже осознание собственной слабости отступило перед такой огромной яростью. Или гневом? Он не знал разницы.