Книга Зефир, страница 87 – Литтмегалина

На обратном пути мы все-таки попытались разыскать потерянный брусок, но безуспешно. Несколько последующих недель я обливался ледяным потом, думая о последствиях. Однако все было тихо. Ньолуш, против своего обыкновения, держал язык на привязи. Я пошел к врачу. Пропил месяц таблетки. Меня отпустило. Я постарался все забыть. «Спирит 3013» больше не возил, отказывался.

Акселус умолк. И тогда заговорил Илия.

— Когда началась Дождевая серия, ты должен был догадаться, Акселус. О том, что может быть ее причиной.

— Я не догадался, – быстро возразил Акселус.

Он почувствовал взгляд Илии на себе, поднял было руки, чтобы скрестить их на груди, однако заставил себя положить ладони обратно на столешницу.

— Ты винишь меня, Илия? Я провел на этой работе слишком много лет. Я слишком много видел и слишком многое предпочел бы забыть, но вынужден помнить. И это сгноило меня, сделало пустым и хрупким. В тот день я никому не хотел причинить вред. Я просто был слабым.

Илия вспомнил мать пятерых детей, которая однажды решила, что ей слишком тяжко тащить их всех; девушку, чья неспособность принять страшную правду в конечном итоге привела к цепочке смертей; и себя, приходящего на работу после трех часов сна, с опухшим от алкоголя мозгом.

— От тебя не требовалось невозможного, Акселус. Все, что ты должен был сделать, – признаться, что у тебя есть проблемы. Затребовать перерыв на лечение. И тогда тебя не отправили бы в рейс. Не надо искать оправдание в слабости. Слабость – это порок. Почти все зло в этом мире происходит потому, что кто-то позволил себе быть слабым, когда не должен был.

— Это ты говоришь мне? – поразился Акселус. – Что нужно быть сильным? Но ведь люди иногда просто не могут, тебе ли не знать. Так к чему твои слова? Ты сам-то в них веришь?

Илия ответил Акселусу прямым взглядом. Он действительно понимал Акселуса, он узнавал его чувства. В конечно итоге, они оба были людьми, потерявшими равновесие на самом краю обрыва. Только Акселус упал, а Илия, благодаря везению или сторонней помощи, сумел удержаться. Сейчас в глазах Акселуса он видел ту бездну, в которую едва не рухнул сам.

И все же он мог возразить Акселусу. Сказать, что неважно, во что верит он сам, или Деметриус, или Эфил. Иногда ты говоришь людям безжалостные, жестокие вещи – не потому, что сам персонально принимаешь сказанное, а потому что это правильно, потому что ты должен, потому что есть другие люди, и ты отвечаешь за них и не можешь поставить их жизни под угрозу, попустительствуя чьей-то слабости из ложного понятого представления о доброте.

— Верю, – ответил Илия.

Он сгреб со стола диктофон, выключил его и положил в карман. Затем встал, кивнул Акселусу и вышел. Он спокойно прошел по коридору, слепой к взглядам коллег и глухой к их приветствиям. Спустился по лестнице, зашел в хозяйственное помещение, освещенное лишь наружным светом, сочащимся сквозь неряшливо замазанную синей краской форточку под потолком. Прислонился к двери спиной. И здесь у него случился самый продолжительный, самый изнурительный приступ. Он был уверен, что в этот раз умрет, но страха не чувствовал.

Шли минуты, он обливался холодным потом и все еще мог лишь рывками хватать мелкие глотки воздуха. Когда его глаза привыкли к темноте, он различил заполняющие подсобку предметы. Он начал считать. Раз – ведро, два – металлический темно-зеленый таз, три – швабра, четыре – веник. В счете был размеренный порядок. Это было действие, которое он мог контролировать в то время, когда его легкие и гортань вышли из повиновения. Илия полностью погрузился в свое занятие, отвлекаясь от мучительных физических ощущений. Когда предметы в подсобке закончились, он начал считать их заново. И постепенно его дыхание выровнялось.