Книга Злой Морозов для Алёнушки, страница 19 – Аня Леонтьева

Невыносимый. Хам. Все сбежали от меня.

Можно подумать, блядь.

Но как не пыжусь, понимаю, что цепанули меня её слова, и отношение её задело.

И ведь ни хера не знает обо мне, а всё туда же, оценки раздавать.

Со психа одеваюсь и иду во двор, покидать снег, который опять зарядил с новой силой.

Тяжёлая работа немного примиряет меня с реальностью, остужает пыл.

И, в конце концов, решаю, что наряжу ёлку, раз ей так важно это. Как раз за домом, растёт подходящая.

Рублю тонкий еловый ствол в три замаха, отряхиваю ёлку, заношу в сени.

Вспомнить бы ещё, где в этом доме хоть какие-то игрушки да мишура.

Навожу порядок во дворе и иду в дом, прихватив из сеней ёлку, и ставлю её пока у входа. Первым делом надо в душ сходить, а то весь мокрый.

Шутка ли, часа три упражнялся.

Подходя к своей спальне, с досадой вспомнил, что свой душ не вариант, разбужу. Пусть лучше спит, а то начнёт зубоскалить.

Крадусь мимо, поглядывая на кокон из одеяла, из которого торчит личико Алёнушки, и, не удержавшись, подхожу ближе, трогаю её лоб, чтобы проверить всё ли в порядке, после её приключений.

Лоб прохладный.

Моя ладонь и то горячее.

Алёнушка улыбается во сне. И без того хорошенькое личико, преображается.

Залипаю в очередной раз на девичьей красоте.

А вместе с любованием приходит горечь и досада.

Не про меня красота эта.

Молодая слишком, наивная, в сказки верит.

Где я, и где сказки.

Она меня вон Морозко зовёт, а я только и думаю, как вкусно будет присосаться к её губам, и потрогать везде.

Взяв смену вещей, иду в душ к сыновьям, преисполнившись решимости, как только расчистят дороги, помочь Алёнушке выбраться и забыть как сон, что была в моей жизни. Пусть едет, куда она там собиралась.

Пока обтираюсь полотенцем после душа и раздумываю, ставить ли эту злосчастную ёлку, вдруг хлопает дверь, и раздаётся топот.

— Емеля, - доносится из гостиной мелодичный женский голос.

Бля! Про Аньку я совсем забыл.

Наскоро обматываюсь полотенцем и выхожу.

Любовница уже расчехлилась, выставив в пороге две большие сумки.

На Аньке короткое красное платье. Вся пышная фигура напоказ.

Яркая помада, словно пятно на лице. Длинные волосы стянуты в хвост.

Видно, что расстаралась, принарядилась. И раньше бы мне зашло, что резинки от её чулок, торчат из-под подола платья. Но сейчас, она мне кажется, вульгарной и какой-то чрезмерной.

— Емеля! – замечает меня, и, скинув сапоги, спешит, прижаться, обдав приторными духами и холодом.

На макушке таят снежинки. Без шапки шлёпала, дурында.

— Еле добралась, - сообщает она, - наготовила столько, думала, не дотащу.

Жмётся холодным телом, целуя мою грудь, оставляя следы от помады.

— А ты, я смотрю, решил ёлочку нарядить, - продолжает тараторить, и как-то незаметно стягивает с меня полотенце, и сама на колени опускается.

— Анька, чё творишь? - пытаюсь её притормозить.

— Ой, соскучилась я, Емеля, - откидывает полотенце, облизываясь, глядя на мой член.

Позади раздаётся грохот, и Анька замирает на полпути.

А мне даже оборачиваться не надо, и так понятно, что Алёнушка проснулась и решила запереться в самый неподходящий момент.

— А я не поняла, - голос у Аньки наливается грубостью, масленый взгляд тяжелеет, - это кто?

Оборачиваюсь, отцепив от себя красные ногти любовницы, а то метят в самое ценное, по пути поднимая полотенце, прикрываясь им.