Книга Охота на мышку, страница 132 – Юлия Гетта

Мышкин пахан брезгливо кривится, а я снова давлю в себе желание подойти и всечь ему.

— Послушай, парень. Шёл бы ты своей дорогой, а Таню оставил в покое. Разные вы с ней, ты ведь и сам это знаешь. Она очень ранимая девочка. Ты наиграешься, а она страдать будет.

— Вы, может быть, не услышали меня. Я люблю её.

Петр Эдуардович тяжело вздыхает и качает головой.

— Не верю я тебе.

— Ну не верьте, дело ваше, — пожимаю я плечами. — Только это правда.

— Да когда ты успел-то? Вы знакомы-то сколько?

— Я с первого взгляда влюбился. Увидел и пропал. Представьте себе, так бывает.

— Врёшь ты всё. Врёшь, как дышишь. Я тебя насквозь вижу!

— Да мне плевать, верите вы мне или нет. Можете вообще со мной не разговаривать, я переживу. Главное, Тане мозг не выносите. Сами же сказали — она ранимая. Так не раньте её.

— А ты, значит, беспокоишься о её чувствах?

— Я уже сказал, что я её люблю. Что вы ещё хотите от меня услышать?

— Что ты не подставишь её. Не подвергнешь никакой опасности. Что не попадёшь за решётку, и она не будет таскать тебе передачки.

— Да я сдохну за неё.

— Ну да. Громкие слова говорить легко.

— Пройдёт время, и вы убедитесь, что я вам не врал.

— Ладно, парень. Иди домой. Я всё равно не могу запретить ей встречаться с тобой, это должен быть её выбор. Но учти, если ты выкинешь что-нибудь, что угодно неприемлемое — пеняй на себя.

— Да не выкину я ничего, — раздражённо выдыхаю я, снова начиная закипать. Сколько уже можно лечить меня? Достал его высокомерный тон и рожа надменная.

Даже не сказав «до свидания», разворачивается и уходит, оставив меня в прихожей одного. Типа, разговор окончен.

Носком кроссовка пинаю его ботинок, стоящий под дверью и перегораживающий выход, и сваливаю из этой квартиры.

Так необычно возвращаться домой, зная, что батя там. Что я, наконец, не один, и не надо думать, где сегодня ночевать, как не загнуться под каким-нибудь забором от холода и голода.

И как мне выносить эту тварь, которая меня зачем-то родила на этот свет, о чем теперь так сильно жалеет.

Так стрёмно рассказывать бате правду. Он только откинулся, дико не хочется обламывать ему кайф от возвращения домой. Но смотреть, как она стелется перед ним, строит из себя преданную жену, которая дождалась… Бля, меня от этого тошнит. Выворачивает наизнанку.

Раздеваюсь, прохожу в комнату, и опять эта мерзкая картина. Они лежат в обнимку на диване. Но на этот раз хотя бы одетые. Смотрят телевизор. Мать устроилась на плече у бати, закинув одну ногу ему на бедро. Меня тошнит от одного её вида. От короткого халата, едва прикрывающего зад, от безвкусной и вульгарной косметики на её лице. Да даже от самого лица. От мимики. От улыбки, которую когда-то в детстве обожал. Готов был душу дьяволу продать, чтобы только рассмешить мать, чтобы она мне улыбнулась. А теперь блевать тянет.

— Сын вернулся! — Отец рад меня видеть, и это так греет душу. Он приподнимается, перемещаясь в сидячее положение на диване, аккуратно снимает с себя мать и усаживает рядом.

— Привет, бать…

— Айда к нам, падай, — стучит он ладонью по дивану рядом с собой, обращаясь ко мне. — Побазарим хоть по-человечески, а то вчера не до того было.

Я подхожу и сажусь. Мучаясь от того, что собираюсь рассказать. Но терпеть присутствие этой лживой твари рядом с отцом больше не могу.