Книга Верни нас, папа! Украденная семья, страница 99 – Вероника Лесневская

— Никуль...

Я слышу тихое сонное ворчание, фокусируюсь, взмахивая влажными ресницами, а после… импульсивно опускаю руку на пепельную макушку, зарывшись пальцами в короткие жесткие волосы, ласково очерчиваю проседи на висках.

Мелкие разряды тока щекочут ладонь, пульс непроизвольно ускоряется.

Сны переплетаются с реальностью, и я не знаю, чему верить.

На мгновение отдаюсь чувствам, предвкушая, как снова пожалею об этом. Сейчас мне плевать на последствия. Доверчивая, влюбленная Колючка, которую я, казалось бы, давно в себе похоронила, спустя годы поднимает голову.

Я в приятном шоке и легкой прострации от того, что вижу Данилу у своих ног. Он неприхотливо устроился на твердом, холодном полу, аккуратно облокотился о край дивана, чтобы меня не стеснять, и обессиленно уронил голову рядом со мной. Несмотря на неудобное положение, Даня мирно спит в спартанских условиях, при этом по-хозяйски обнимая меня рукой за бедра и уткнувшись лицом в живот. Поэтому мне так жарко и… невозможно уютно с ним. Как будто он охранял мой покой всю ночь.

Надо бы оттолкнуть его и прекратить все это безумие, однако спящих не бьют, а Колючка из прошлого коварно захватывает разум и тело.

Я трепетно улыбаюсь, не сводя глаз с поверженного, беззащитного мужчины. Непривычно видеть его таким. Словно он полностью мой — и никогда не бросал.

Эмоции душат, и я пытаюсь выпустить их вместе с шумным, лихорадочным вздохом. Богатырев незамедлительно реагирует на мой всхлип, промычав что-то невнятное и пошевелившись. Вместо того чтобы отпустить, он крепче обнимает меня и целует в живот. Внутри меня прокатывается волна жара, концентрируясь где-то внизу. Тело призывно ноет, пульсирует, будто помнит этого мужчину.

Забудь, черт возьми! Ничего не было.

Я закусываю губу, когда становится особенно нестерпимо, чтобы не взвыть, как одинокая волчица, которой почудился запах своего волка.

Не мой он. Никогда не был…

Данила поднимает голову, и мы встречаемся взглядами. На удивление мягко пронзаем друг друга, не раня. В уголках его глаз залегают морщины — он улыбается при виде меня так искренне, будто всю жизнь ждал меня в своей постели.

— Доброе утро, моя Колючка, — произносит он с будоражащей хрипотцой. Протягивает руку, чтобы провести пальцами по моей щеке, оставить ожоги от своих прикосновений. — Знаешь, я мечтал об этом.

— О чем? — судорожно сглатываю, когда он приподнимается, его лицо оказывается слишком близко к моему, а губы обдает горячее неровное дыхание.

— Проснуться с тобой, — и невесомо целует меня.

Потрепанный и помятый, он пахнет больницей, дорогой, сыростью и едва уловимо… женскими духами. От последнего тошнит, зато разум проясняется.

— Опять где-то накидался, Дань? — укоризненно спрашиваю, твердо прекратив наш поцелуй. Это приносит мне почти физическую боль и пронизывающий холод.

За ребрами что-то лопается, не выдержав накала, и я резко сажусь на диване, лишь бы избавиться от близости Богатырева. Вжимаюсь в мягкую обивку, чуть ли не сливаясь с ней, и подтягиваю к груди плед, которым он же меня и накрыл.

Ну зачем все это, Дань? За что ты так со мной?

Сколько можно меня мучить ложными надеждами?

Мне сложно оставаться Колючкой, когда шипы проросли внутрь и разрывают меня на части.

— Нет. — Он отворачивается и садится на пол, опершись спиной о край дивана. Согнув ноги в коленях, облокачивается о них, безвольно свесив кисти. — После свадьбы я не пью, потому что, как оказалось, веду себя под градусом как свинья, — виновато вздыхает и вдруг осекается, будто натворил что-то непоправимое.