Книга Развод. Семейная тайна, страница 81 – Луиза Анри

Не боль. Не резкий укол. Сильное, глубокое, тянущее напряжение. Оно началось где-то в самой глубине спины, опоясало низ живота стальным обручем и… медленно, неумолимо сжало. Как могучая волна, накрывающая берег и отступающая, унося с собой воздух из легких.

Я замерла. Сердце пропустило удар. Потом забилось с бешеной силой, отдаваясь в висках. Тишина. Только мое прерывистое дыхание и тиканье часов на кухне.

«Не может быть. Слишком рано? Нет… 39 недель. Вполне…» — мысли путались.

И снова. Через несколько минут. Та же мощная волна. Сильнее. Длительнее. На этот раз с легким наплывом тепла и… странной, влажной тяжести. Я инстинктивно вжалась в кресло, пальцы впились в подлокотники.

Оно. Это было ОНО.

— Ма-ам! — мой голос, хриплый от неожиданности и нарастающей паники, сорвался громче, чем я планировала. — МАМА! ВИТЯ!

Боль была неимоверной. Огромной, пульсирующей, не оставляющей места ни для одной мысли, кроме одной: выжить. Выжить и вытолкнуть эту новую жизнь наружу. Часы в родильном зале слились в один бесконечный, изматывающий марафон. Крики Аси растворялись в гуле аппаратуры, в спокойных, но настойчивых командах акушерки, в ободряющем шепоте Ольги Ивановны, не отпускавшей ее руку. «Дыши, доченька, дыши! Вот так! Молодец! Скоро, скоро уже!» Но «скоро» длилось вечность. Были моменты отчаяния, когда казалось, сил больше нет. Были вспышки ясности, когда она сосредотачивалась на голосе врача: «Тужься, Ася! Сильнее! Видим головку!»

Гордей.

Он стоял в глухом углу коридора частной клиники, за высоким фикусом, куда его привел старый, все еще верный Степану Григорьевичу водитель. Деньги и имя Савелова открывали любые двери, даже в нерабочее время. Гордей был невидимкой. Бледный, с ввалившимися глазами, он впился взглядом в дверь родильного зала. Он слышал. Слышал сдавленные стоны, переходящие в крики. Слышал обрывки команд. Каждый звук отзывался ледяным уколом где-то глубоко в груди. Он не имел права быть здесь. Он знал это. Но и уйти не мог. Его ноги приросли к холодному кафелю.

Когда раздался первый, пронзительный, чистый крик — крик новой жизни, оглушительный после стонов боли, — Гордей вздрогнул всем телом, как от удара. Он невольно шагнул вперед, из тени. Его сердце бешено колотилось. Это был крик его дочери. Его крови. Его… огромной, непоправимой ошибки.

За дверью началась суета, сдержанные, радостные возгласы медперсонала. Голос Ольги Ивановны, прерывающийся от слез: «Ася! Смотри! Она здесь! Наша девочка!» Гордей замер, затаив дыхание. Он представлял себе этот момент тысячу раз, всегда — рядом с Асей, держащим ее руку. А теперь он был изгой, подглядывающий в щель чужого счастья.

Медсестра вышла из палаты, неся на руках маленький, запеленутый сверток. Мимоходом, для коллеги, она чуть раздвинула уголок одеяльца. Всего на секунду. Но Гордею хватило.

Он увидел крошечное личико. Сморщенное, красноватое, с темным пушком на голове. Изумленно-серьезное. Лия. Его дочь. В эту долю секунды мир перевернулся. Все его прежние амбиции, обиды, мальчишеский бунт — рассыпались в прах. Осталось только оглушительное, щемящее чувство. Любовь? Вина? Безмерное сожаление? Он не мог разобрать. По щеке скатилась горячая, неконтролируемая слеза. Он быстро смахнул ее, чувствуя себя жалким и потерянным. Он видел чудо, к которому не имел права прикоснуться. Когда медсестра скрылась с ребенком, а за дверью воцарилась тихая, счастливая усталость, Гордей понял — ему здесь больше не место. Его присутствие — осквернение этого святого момента для Аси. Он развернулся и почти бегом пошел к выходу, не оглядываясь, стараясь заглушить в себе вой боли и осознания того, что он навсегда упустил этот миг. Миг рождения его ребенка.