Книга Бывшие. Без права выбора, страница 20 – Мия Герц

И только когда я принимаю своё поражение в том, что я никогда не пойму эти отчёты, я, наконец, замечаю это. Не ошибку. Мелочь. В одном приложении курс конвертации отличается от общего. Разница – копейки. Вчера я бы не задумываясь исправила её. Сегодня же во рту пересыхает. А если это не ошибка? А если я снова покажу свою некомпетентность?

Я пять раз перепроверяю, прежде чем подняться и подойти к его столу.

— Максим… Александрович, – голос срывается, и я ненавижу себя за эту слабость. – Здесь разный курс в приложении и основном отчёте. Я не уверена... это специально?

Я протягиваю ему бумагу, и наши пальцы соприкасаются, когда он берёт листок. Последующая минута молчания кажется вечностью.

— Это не ошибка, – говорит он наконец, откладывая документ. – Для этих операций мы используем курс на дату платежа.

Он не смотрит на меня. Не хвалит. Но и не упрекает.

— Хорошо, что спросила, – бросает он через плечо, снова погружаясь в свои бумаги.

Это не победа. Это первая ступенька. Самая трудная. И я её прошла. Не потому, что была смелой, а потому что боялась молчать больше, чем говорить. Эти три слова для меня значат больше, чем любая похвала. Это не «молодец». Это признание того, что я начала играть по его правилам. И выиграла первый раунд.

Весь день я ловлю себя на том, что работаю иначе. Я не боюсь сделать что-то неправильно. Я задаю вопросы. Сначала Светлане Игоревне: о процедурах, о внутренних регламентах. Потом, когда встречаю сложную финансовую модель, решаюсь подойти к нему снова.

— Я не совсем понимаю логику распределения этих затрат. Объясни мне, пожалуйста.

На этот раз он не просто даёт краткий ответ. Он отодвигает свои дела и пятнадцать минут объясняет мне систему, рисуя схемы на листке бумаги. Его безразличный, деловой тон мог бы напугать, но сам факт того, что он тратит на меня время, говорит о многом. Теперь он видит, что я не просто отбываю повинность, а действительно пытаюсь разобраться.

К концу дня я замечаю странную вещь. Его поручения становятся сложнее, но теперь в них есть чёткий фокус. Вместо хаотичных заданий он даёт мне системную работу с финансовыми моделями: ту самую область, где я плавала сутки назад.

Он не просто сбрасывает мне файлы, а ставит задачу: «Разберись в логике и подготовь выжимку для отчёта перед советом директоров».

Это новый вызов. Не проверка на прочность, а тест на обучаемость. И на этот раз я к нему готова. Когда в восемь вечера я собираюсь домой, он всё ещё сидит за своим столом. Я останавливаюсь у двери.

— Финансовые модели проверены. К завтрашнему утру сделаю выжимку.

Он кивает, не глядя на меня.

— Завтра в девять совещание со «Штраусс». Будь готовы присутствовать. Фон Мейер может задать вопросы по финансовой части.

Это не просьба. Это больше, чем приказ. Это доверие, завоёванное каждым преодолённым страхом. Он сознательно подставляет меня под прямой огонь партнёров, зная, что провал теперь будет стоить дорого и ему.

Воздух в кабинете после его слов становится вязким и тяжёлым, как свинец. Подставить меня под огонь – это его излюбленный метод проверки на прочность. Только теперь ставки выше, а удар будет публичным.

— Я буду готова, – говорю я, и голос не подводит, ровный, почти спокойный.

Внутри же всё сжимается в тугой, болезненный комок. Выхожу, прикрываю дверь и останавливаюсь в коридоре, прислонившись ладонями к холодной стене. Глубокий вдох, выдох. Он не просто доверяет. Он бросает меня в клетку к голодным львам, чтобы посмотреть, выйду ли я живой. Но и упрекать его я не могу, я сама этого добивалась.