Книга Бывшие. Без права выбора, страница 40 – Мия Герц

— Давление падает, – тихо, но отчётливо произнесла медсестра, глядя на экран.

— Сатурация тоже, – также тихо отозвался врач, его пальцы уже доставали очередное лекарство из упаковки.

Внутри у меня всё оборвалось. Я чувствовала, как подкашиваются ноги, и моя рука сама потянулась к Максиму, цепляясь за его рукав. Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к Лике, но его собственная рука поднялась и накрыла мою.

Его пальцы были холодными, почти ледяными. Мы стояли, переплетя пальцы, как когда-то в далёкой прошлой жизни, но теперь нас объединял не романтический порыв, а животный, всепоглощающий страх.

— Дыши, малышка, – прошептал он так тихо, что слова были едва слышны даже мне. – Дыши. Папа рядом.

Казалось, он пытался силой воли, каким-то первобытным инстинктом, заставить её лёгкие работать, а сердце биться ровнее. Его челюсть была сжата так, что на скулах выступили белые пятна, а в его глазах, обычно таких собранных и холодных, я увидела то же самое отчаяние, что клокотало во мне. Это был слепой, беспощадный ужас перед возможностью потери.

Врач ввёл какой-то препарат в капельницу, и наступили самые долгие минуты в моей жизни. Мы молчали, затаив дыхание, прислушиваясь к ровному, но такому уязвимому писку мониторов. Мы словно были двумя берегами одной реки, в бурных водах которой боролась за жизнь наша дочь.

Постепенно, мучительно медленно, звук мониторов стал устойчивее. Напряжение в плечах врача слегка спало. Он вытер платком лоб и обернулся к нам.

— Кризис миновал, – произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая усталость. – Острая реакция на стресс и перепад давления. За состоянием нужно внимательно следить до самой посадки.

Только после этих слов Максим разжал мою руку, и я заметила, что на моей коже остались красные следы от его пальцев. Он сделал шаг назад, провёл ладонью по лицу, и я заметила, как эта ладонь дрожит.

— Спасибо, – сказал он и устало опустился в кресло.

Я тоже вернулась на своё место, но теперь между нами висела не неловкость, а тяжёлая, общая усталость. Он сел напротив, и его взгляд по-прежнему был прикован к спящей теперь Лике. Воздух в салоне был наполнен запахом медикаментов и тишиной, в которой отзывалось эхо только что отгремевшей бури.

— Она так доверяет тебе, – тихо говорю я, глядя на его руку, которая всё ещё лежит на моей. – Словно чувствует, что ты её... защита.

Он медленно поворачивает голову, и его тяжёлый, уставший взгляд буквально пронзает меня.

— Нет. Она доверяет нам. Видит, что мы вместе в этой борьбе. А я... – он замолкает, а потом чуть громче отвечает. – А я только учусь быть рядом.

Майнц приветствовал нас серым, низким небом и стерильным, нечеловеческим холодом. Не тем холодом, что щиплет щёки зимой, а тем, что исходит от блестящих полов, бесшумных дверей и белых халатов, в которых не читается ничего, кроме профессионального безразличия.

Клиника выглядит шедевром из стекла и стали, похожим на гигантский инкубатор. Максим, как и обещал, организовал всё. Нас встречают у служебного входа и, минуя общие отделения, провожают в лифт, который поднимается на закрытый этаж.

Палата Лики выглядит как очередной гостиничный номер с больничной койкой посредине. Я даже не смогла уловить ни единого аромата, словно кто-то выжег все посторонние запахи.