Книга Измена. Вера, Надежда, Любовь, страница 7 – Елена Валерьева

Провожу ладонью по лицу. Жест усталости, который я никому не позволяю видеть.

На столе — фотография в серебряной рамке. Ирина, Вера, Надя, Люба. Они смеются. Люба сидит у меня на плечах. Хороший кадр. Летний. Искренний.

Но я смотрю не на него.

Я смотрю на телефон.

Там — переписка с Анастасией. Последнее сообщение от неё: «Я купила распашонки. Синие. Ты будешь самым лучшим папой на свете. Целую наш живот».

Улыбаюсь. Коротко, одними уголками губ. Улыбка виноватого.

Анастасия Ременцова. Двадцать шесть лет. Бывшая стажерка в моей компании, которую я уволил полгода назад — не за плохую работу, а чтобы не искушать себя. Не помогло. Она продолжала приходить во снах. В мой кабинет. В мою жизнь.

Мы встретились на корпоративе два года назад. Я был пьян. Она была трезва и слишком красива. Русые волосы, зеленые глаза, тонкая талия и этот смех — звонкий, как разбитое стекло. Стекло порезало меня тогда. Режет до сих пор.

Ребенок не был случайностью. Анастасия сказала, что пьет таблетки. Она врала. Я знаю это, потому что сам хотел сына так сильно, что закрыл глаза на ложь.

«Ты дашь мне мальчика», — сказал я ей однажды, когда мы лежали в постели, и она свернулась калачиком у моего плеча.

«А если девочка?» — спросила она, подняв голову.

Я промолчал.

Сейчас смотрю на закат и думаю об Ирине. О том, как она стояла в родзале, бледная, с капельницами, и держала на руках Любу. О том, как она плакала после четвертого неудачного ЭКО. О том, как она сказала: «Я больше не могу, Слава. Мое тело не выдерживает».

Я тогда кивнул. Сказал: «Хорошо».

Но внутри меня что-то умерло.

«Я люблю её», — говорю себе вслух. Кабинет пуст, можно признаваться в чем угодно.

Но любовь не помешала мне завести другую женщину. Не помешала сделать ей ребенка. Не помешала врать Ирине каждый день.

Беру телефон. Пишу Анастасии: «Сегодня не приеду. Семейный ужин».

Ответ приходит через секунду: «Какая скука. Передай своей старухе привет. И скажи, чтобы готовила документы. Я не собираюсь быть тайной до конца беременности».

Морщусь. Выключаю экран.

Ирина ждет меня дома. Она всегда ждет. Готовит ужин. Улыбается. Расчесывает девчонкам волосы. Читает им на ночь.

Я не знаю, что сегодня вечером она не приготовит ничего.

Я не знаю, что на обочине МКАД стоит её черный «Мерседес» с включенной аварийкой и плачущая женщина внутри.

Я не знаю, что моя жизнь кончилась в 18:47.

Нажимаю кнопку селектора и говорю секретарше:

— Закажи мне цветы. Красные розы. Дюжину. И коробку трюфелей.

— Ирине Сергеевне?

— Да. Скажите: «За всё».

Вешаю трубку и думаю, что эти слова могли значить всё, что угодно.

За всё. За годы. За ложь. За сына, которого я получу через четыре месяца. За трех дочерей, которых я, возможно, теряю.

За всё.

Где-то внизу, в городе, зажглись первые уличные фонари.

Елена Викторовна работала у Святослава Багрянцева семь лет. За это время она научилась одному: не задавать лишних вопросов.

Она видела всё. Видела, как он приходит после обеда с красными глазами — не от бессонницы, а от слез. Видела, как он смотрит на фотографию жены и дочерей, а потом — на телефон, где пишет какой-то «Насте». Видела, как заказывает цветы Ирине, а через час — другой букет, на другой адрес.