Книга Убрать ИИ проповедника, страница 10 – Лиза Гамаус

Только хлопали не ему. Хлопали Булавиной, знаменитой преклонных лет Народной артистке. Иногда он даже узнавал её поклонников в зрительном зале. Сейчас во втором ряду, ближе к середине стоял мужчина, лет сорока с небольшим, в очках и в дорогом костюме. Он часто ходил на спектакли с её участием, громко аплодировал и даже кричал «браво, Булавина». Эдвард Петухов давно привык к чужим овациям и научился слышать в голосах из зрительного зала хвалу и хлопки в свой адрес тоже. Да, он играл батлера, да, он подносил чай и сказал всего пять реплик за весь спектакль, но и он стоял на той же самой сцене в прославленном театре столицы.

За всю свою карьеру ему не пришлось сыграть ни одной главной роли и ни одной хоть какой-нибудь роли в кино. Он проработал в театре сорок восемь лет, оставаясь ему верным, как монах своей обители. Гражданская жена, Женечка, искусствовед-экскурсовод, ушла от него лет двадцать назад, а другой больше никогда не было. Зато он был здоров в свой семьдесят один год, имел московскую квартиру на Таганке, приятную внешность, высокий рост, худощавое телосложение, прекрасную дикцию и освоил резьбу по дереву. Эдвард Петухов мастерски вырезал панно. Он оформил не одну баню на Рублёво-Успенском шоссе в домах разбогатевших соотечественников. Это и был основной источник его доходов. Эдварда рекомендовали из дома в дом, точнее, от одной бани к другой, и никто даже и не догадывался, что он настоящий актёр прославленного драматического театра Москвы.

Как-то в начале девяностых они с Женечкой совсем случайно попали в турпоездку на остров Бали, где Эдвард увидел необыкновенной красоты резьбу по дереву. Ему с детства нравилось вырезать из липы разные фигурки. У деда был сосед в деревне, который, собственно, этому и научил. Но то, что он увидел в Индонезии, привело в неописуемый восторг. Может, поэтому его так и ценили на Рублёвке, что как-то по-особенному делал эти свои панно, с индонезийским каким-то привкусом. Хотя для работы брал привычную липу, а не тик или албезию, как у них там за морем.

Иногда Эдвард думал, что из-за страсти к резьбе он и театр пустил побоку. Пустоту тянувшихся длинной чередой сезонов без ролей возмещал на сюжетах своих деревянных шедевров. Особенно он преуспел в изображении схваток русского богатыря со змеями и драконами. К бане, на первый взгляд, это отношения не имело, но тот же богатырь был изображён и купающимся. Он делал и полногрудых красавиц, и летящих птиц, и абстракцию разную, и даже мебель украшал и двери. Корпел над каждым проектом недели напролёт. Какие там роли! Появился даже стиль Петухова. Но иногда месяц, а то и два бунтовался и о резьбе даже думать не хотел.

Характер у Эдварда был нерешительный, можно сказать, слабый, мягкий и уступчивый. Ему часто казалось, что другому «нужнее». Сцена таких не очень жалует.

А вот в глубине души страсти всё-таки кипели. И нешуточные. Всем своим нутром он ненавидел Булавину. Не других известных и успешных, которых в театре было немало, а только её.

Почти ровесники, Марго была на три года старше, они начинали карьеру вместе. Но сравнивать творческие пути Маргариты Булавиной, зеленоглазой шатенки на длинных ногах с необыкновенно красивыми и пластичными, как у Плисецкой, руками и звонким проникновенным голосом и Эдварда Петухова никому даже в голову не приходило. Хотя голос у Эдварда не был ни слабым и ни скрипучим. Эдвард просто как-то не подходил на большое, а вот на малое всегда годился.