Книга Убрать ИИ проповедника, страница 11 – Лиза Гамаус

Поначалу он мечтал о том, что справедливость сама явится в театр, или учёные, на худой конец, изобретут машины для тестов, где определят, у кого из актёров лучше с моторикой, словесной памятью, возбудимостью, в каком состоянии он находится во время сценической игры, впускает в себя образ или просто обезьянничает, но годы шли, и никакой «профессиональной программы» никто не предлагал, а на роли продолжали выбирать, как раньше, не совсем справедливо.

Эдвард долго прислушивался к себе, репетировал перед зеркалом, делал патетические гримасы, мог расплакаться за минуту, держал паузу, говорил дрожащим голосом, пел баллады, но зритель этого никогда не видел. Что можно успеть показать, когда вы несёте поднос и произносите только: «Сэр, вам письмо!» или «Барин, лошадей запрягать?» Ему не раз предлагали уйти в другие театры, но в качестве кого? Звездой он не был, а подносы носить уж лучше на старом месте. Опять же характер виноват. Или он занимался не своим делом. Если бы не стал «банщиком», спился бы.

Булавина, ненавистная и высокомерная, на Эдварда все эти годы внимания мало обращала. Что греха таить, она была не только ослепительно красива, но и адски трудолюбива. Жила всегда одна, и в любовниках долго никого не держала. Лет семь или восемь была замужем за известным то ли физиком, то ли химиком. Маленький такой, толстенький, с шёлковым платком вместо галстука. Во время замужества она играла просто скверно. Эдварду казалось, что все это замечали, потому как новых ролей ей в этот период никто не предлагал: ни в театре, ни в кино. И потом вдруг её как подменили, и у неё опять попёрло, и опять загремели зрительные залы. Она успешно снялась в кино, создав яркий и хватающий за душу образ всем известной классической героини. Опять поклонники, опять новые туалеты, бриллианты, шубы, премии всех мастей, и опять она стала королевой. Хотя возраст уже давал о себе знать.

Когда Эдвард встречал её в коридоре перед репетицией или спектаклем, то не знал, куда спрятаться от её холодных жабьих глаз. Она завораживала, лишала возможности нормально двигаться и даже соображать. В недоумении он отслеживал всю посвящённую Булавиной критику, и везде её хвалили и приписывали загадочный взгляд и особую манеру игры со зрителем. Она, как писали эти театральные брехуны, потрясала своими неожиданными интонациями и динамикой, настраивала весь спектакль по своему камертону, отличалась виртуозностью актёрских проявлений, а образы делала особенные, незабываемые, граничащие с откровением. Ведьма.

Жить он без неё не мог.

Чем успешнее она играла, тем ярче и выразительнее получались его деревянные панно. Он получал подсказку от её игры, тот самый импульс, дуновение ветра, которое вдохновляло взять в руки резак. Он долго сам себе не признавался в этой зависимости, но стоило ему только взглянуть на неё на сцене, так сразу хотелось бежать в мастерскую и работать.

Эдварда стали приглашать отделывать бани в такие дорогие и изысканные дома, что пройдя по саду и едва зайдя в дом и оглядевшись на отделку одной только прихожей или видневшейся лестницы на второй этаж, он с трудом верил собственным глазам, что видит не кадр из американского сериала из жизни финансовых воротил. Но постепенно перестал шарахаться от крепостных стен и железных резных ворот, медленно пропускающих в запрятанное от любопытных пространство. Приехал как-то к одной заказчице, которую не видел года три, они решили поставить гостевой домик с отдельной новой баней, и никак не мог понять, что с ней произошло. И так смотрел и эдак, она или не она. Как подменили бабу! Что такое могло случиться? Куда она ездила, на какие Тибетские вершины, к какому гуру? И явно дело было не в пластической операции. Эдварда помолодевшая Валентина Ивановна очень заинтересовала. Но спросить постеснялся.