Книга Вторая жена. Ты выбрал не нас, страница 100 – Оксана Барских

— Слушаю.

Сердце колотится, как бешеное, а я даже не в силах сразу закончить разговор, ведь обещала себе, что больше не буду с ней контактировать ни за какие посулы или деньги. Вот только оглушающая новость, которая меня поражает, не дает мне этого сделать. Отчего-то мне кажется, что интуиция меня не подводит, а я больше не хочу прятать голову в песок и отмахиваться от неприглядной правды.

И Гюзель Фатиховна, судя по всему, придерживается того же мнения.

— Мы могли бы поговорить с глазу на глаз? Нам… – небольшая заминка с ее стороны, – нужно встретиться.

— Не думаю, что нам есть, о чем говорить, – упрямо говорю я, так как в душе до сих пор живет обида и гнев за все те унижения, что мне пришлось пережить.

— Прошу тебя, это… важно.

Прикрываю ненадолго глаза и киваю, хотя она этого не видит.

— Я зайду к вам в палату, как освобожусь, – даю ей понять, что я недалеко.

Если бы Гюзель Фатиховна наехала на меня, я бы и слушать ее не стала, но голос ее звучит как-то потерянно, с нотками отчаяния и горечи.

Возникает мысль, что она хочет о чем-то меня попросить, но мама была не права, посчитав, что я собираюсь сдавать кровь для бывшей свекрови.

Свекровь в палате оказывается одна.

Внутрь я вхожу с какой-то опаской, будто там меня поджидает настоящая гюрза, но пересиливаю себя и подхожу к женщине поближе, к самой койке.

Выглядит она исхудавшей, изможденной и на вид больной. Впрочем, другие в больнице и не лежат. По-человечески мне ее, конечно, жаль, но и жертвовать собой ради нее я не буду.

— Считаешь, я заслужила? – спрашивает она вдруг неожиданно, вызывая у меня удивление.

В ее глазах я впервые не вижу ненависти, скорее, какую-то горечь и досаду. Но никак не раскаяние, что меня не особо поражает. Она такая, какая есть, и вряд ли уже изменится, даже несмотря на внешние обстоятельства, которые многих ставят на колени.

— А что вы хотите от меня услышать? Что я буду злорадствовать? Нет. Мне жаль, что так вышло, болезней никому не пожелаешь.

Я пожимаю плечами и присаживаюсь на единственный стульчик у ее койки. Палата, судя по всему, у нее одноместная, так что никто нашему разговору тет-а-тет не помешает.

Она молчит, но внимательно изучает мое лицо, но при этом никакого удивления на ее лице нет.

— Мне Бану звонила, – говорит она после нескольких минут тишины.

— Я догадалась.

— Давно знаешь?

— Что вы моя мать? Только что узнала.

— Не вижу радости на твоем лице, – морщится она, хотя и сама не пылает какими-то нежными чувствами ко мне.

— А должна кидаться к вам на шею и кричать, как долго я вас ждала? – фыркаю, а сама сжимаю ладони в кулаки.

Пусть я уже много месяцев знаю, что мои родители мне не родные, а всё равно оказываюсь не готова встретиться лицом к лицу с той, кто меня родила.

— Это, скорее, я должна спрашивать, почему вы не удивлены после звонка Бану, – киваю я, чувствуя себя так, будто по мне каток проехался. – Так что задам вам встречный вопрос. Как давно вы сами знаете, что я ваша дочь? И откуда?

Не знаю, что ожидала от нее услышать, но никак не того, что она выдаст.

— Всегда, – равнодушно пожимает она плечами, даже не подозревая, какой болезненный стон я сдерживаю.

— Тогда почему…

Я веду пальцами в воздухе, не зная, как объяснить ей то, что у меня на душе, но не показать, как сильно она меня ранит. Это не та женщина, которой я могу продемонстрировать свою боль. Она не поймет, только сделает мне больнее, испытав при этом удовольствие.