Книга Полковник. Я тебя раскрою, страница 35 – Кара Райр, Алена Московская

Мимо школы, где когда-то стояла с Ваней.

Никаких эмоций.

Никаких мыслей.

Просто — будни.

Просто пустая жизнь, в которой когда-то была страсть, риск, азарт.

Теперь — только тишина.

И одиночество.

Тонкое. Пронзительное.

Как будто всё во мне замерло и ждёт.

Не звонка. Не письма.

А развязки.

День тянулся, как холодная резина — ни начала, ни конца, ни смысла.

Я пересматривала одно и то же — документы, которые уже не имели значения, старые записи, папки с метками «важно», которые давно утратили актуальность.

Ничего. Ни одного следа.

А я — прокурор, собака-ищейка, обученная находить даже крошки на дне сгоревшей сковородки — ничего не нашла.

Больше всего бесило это.

Не поражение.

А то, что он ушел красиво.

Как будто не проиграл и не выиграл, а решил, что игра закончена.

Я вышла к закату.

Села на старую деревянную скамейку возле дома.

На лавку, где когда-то сидела с отцом. Где училась завязывать шнурки. Где когда-то мечтала стать майором.

Небо полыхало рыжим и золотым. Солнце медленно тонуло в крышах домов, словно не торопилось прощаться.

Ветер тянул волосы, воздух пах деревом и вечерней сыростью.

Я посмотрела вдаль.

И вдруг, как будто вышло из темноты, пришло осознание.

Я ведь влюбилась.

Не сразу.

Не тогда, когда он дарил платья. Не когда тащил в кино.

Даже не в постели.

А когда он смотрел. Молчал. Слушал.

Когда вёл себя, как сволочь, и всё равно внутри что-то замирало.

Влюбилась. Кажется. В человека, которого собиралась посадить.

Это было как укус.

Медленно, с ядом.

Сначала не чувствуется. А потом — разъедает всё внутри.

Я не знаю, что это значит.

Что будет дальше.

Что будет с делом.

Но точно знаю одно:

он теперь не просто фигура в папке.

Он внутри меня.

И, возможно, это самое страшное, что могло случиться.

Давид

Я не знал, когда успел потерять контроль.

Наверное, где-то между её губами и её голосом.

Я думал, что встречал разных женщин.

Красивых, умных, дерзких, покладистых, продажных, слишком честных.

Все они оставались где-то в прошлом, как кадры из старого фильма, который я давно перестал пересматривать.

А эта… рыжая бестия.

Неженка.

Она — в голове.

Она — под кожей.

Она — между пальцами, даже когда я их сжимаю в кулак.

Наверное, я никогда так не хотел написать женщине. Просто так. Без повода.

Просто чтобы услышать, как она фыркнет.

Просто чтобы вспомнить, как щурит глаза, когда злится.

Просто чтобы знать, что она — где-то рядом.

И эти грёбаные дни…

Они были как пытка.

Я тянулся к телефону по десять раз за день. В голове крутились варианты:

«Как ты?»

«Жива?»

«Где ты?»

«Я скучал.»

Но всё казалось не тем.

Недостойным.

Слишком простым.

Или слишком откровенным.

А ещё… я знал, что если напишу — сломаюсь.

А я же — не тот, кто ломается.

Но она…

Она умная.

Острая.

Мягкая внутри, как будто из стекла.

И сильная так, что это бесит.

Говорит, как прокурор, смотрит, как женщина.

Целует, как будто умеет лечить раны.

И ранит — так, что задыхаешься.

Что ты со мной сделала, рыжая?..

Я поймал себя на мысли, что хочу не трахнуть её — а просто сидеть рядом. Молча.

Просто чтобы она была. Чтобы не пришлось придумывать, как жить дальше без неё.

Но вопрос в том — можно ли?

Можно ли вернуть то, что, возможно, уже не ждёт?

Можно ли простить то, что она пришла ко мне с корочками прокурора и сердцем актрисы?