Книга Бывшие. Кредит на любовь, страница 27 – Саша Девятова

Молчание. Долгое, давящее. Потом — щелчок мощного замка. Дверь открывается, и в проёме возникает тучная, широкая фигура женщины лет пятидесяти в белом, слегка застиранном халате. Лицо у неё крупное, мясистое, с обвисшими щеками и маленькими, свиными глазками. Выражение — абсолютно невозмутимое, отстранённое, будто она смотрит не на человека, а на предмет мебели.

— Успокойтесь, Дарья Сергеевна, — говорит она ровным, безжизненным тоном, не предвещающим ничего хорошего.

— Где я? — перебиваю я её, голос срывается на визгливый, истеричный фальцет. — Почему я здесь? Кто вы такая? Верните мне мой телефон!

— Вы находитесь в частном медицинском учреждении, — женщина делает шаг вперёд, и я инстинктивно отступаю вглубь комнаты, натыкаясь на кровать. — Для вашего же блага. Вам необходим покой и наблюдение.

— Какой ещё покой?! — из меня вырывается нечто среднее между криком и рыданием. — Вы ничего не понимаете! У моей матери сегодня операция! Сейчас, прямо сейчас! Мне нужно быть в больнице! Я должна быть с ней! Выпустите меня!

Видение мамы, бледной, беспомощной на больничной койке, придаёт мне сил. Я делаю рывок, пытаюсь проскочить мимо этой горы плоти в белом халате в коридор. Но она оказывается на удивление проворной. Её толстая, сильная рука ловит меня за предплечье, хватка настолько железная, что у меня перехватывает дыхание от боли.

— С операцией всё в порядке, — её голос по-прежнему ровен, будто она читает с листа. — Всё оплачено. За вашей матерью присматривают лучшие специалисты. А вам сейчас нужно успокоиться и отдохнуть.

— Не трогайте меня! — я вырываюсь, с силой дёргая руку, и отскакиваю к тумбочке. Сердце колотится где-то в горле, в висках стучит. — Отстаньте! Кто вас нанял? Он? Вольский? Скажите этому ублюдку, чтобы он… чтобы он сам сюда приехал и объяснил, что это за цирк!

Женщина не реагирует на мои оскорбления. Её свиные глазки холодно скользят по моему лицу. Она медленно, не спеша, достаёт из кармана халата шприц, уже заправленный прозрачной жидкостью. Длинная, тонкая игла блестит под светом лампы.

— Нет! — вопль вырывается из самой глубины души, рождённый чистейшим, животным страхом. Я отшатываюсь, задеваю тумбочку, и стоящий на ней пустой пластиковый стакан с грохотом падает на пол. — Не подходите! Не смейте! Дайте мне телефон! Хотя бы один звонок! Пожалуйста, я просто должна узнать, как мама! Один звонок, и я сделаю всё, что вы скажете!

Я умоляю. Унижаюсь. Слёзы, горячие и солёные, наконец, прорываются и текут по моим щекам. Но её лицо не выражает ни капли жалости, ни малейшего раздражения. Только холодное, профессиональное безразличие. Она приближается. Я замахиваюсь, чтобы оттолкнуть её, но она парирует моё движение легко, будто отмахиваясь от надоедливой мухи, и снова хватает меня за руку, на этот раз выше локтя, фиксируя её с нечеловеческой силой.

— Вам нужно поспать, — говорит она, и её голос звучит уже где-то очень далеко.

Боль от укола острая, жгучая и невероятно унизительная. Я чувствую, как холод растекается по вене, поднимается к плечу, заливает мозг.

Тьма накатывает стремительно и неумолимо, как лавина. Она гасит панику, гнев, отчаяние и единственную ясную, прожигающую насквозь мысль, что выжигается в сознании: «Лёха… Это всё ты. Ты отнял у меня всё. Даже право быть с матерью в самый страшный час. Я в аду, и ты меня сюда отправил. Я тебе этого никогда не прощу. Никогда».