Книга Бывшие. Кредит на любовь, страница 49 – Саша Девятова

— Вещи какие-то привозила, я ей ключ от дома давала. Эх... Всё сгорело…

— А что говорила? — спрашиваю Ильиничну, пока та снова не расплакалась.

— Ничего не говорила, только с тоской такой смотрела, словно весь мир похоронила. Она давно приезжала, очень давно, даже не помню когда. И уехала быстро. Вот такие дела, Лёшка. Такие дела.

Машинально пью из кружки горячий кипяток с бледной заваркой на мяте, думаю. Скорее всего вещи из пентхауса привозила, перед продажей, а это реально давно было. Артём мне говорил про единственную её сделку, и то, себе не взяла, всё в бумаги вложила. Не понимаю. Если ненавидит, зачем бережёт?

Ещё какое-то время беседуем с Ильиничной, она мне рассказывает деревенские новости, кто с кем войну ведёт, кто уехал, а кто, наоборот, вернулся и строится, про Светлое вспоминает, что сейчас в храм дойти одна не может, снова плачет.

Как за окном начинает темнеть, старушка собирает нехитрый ужин на двоих, вместе едим и укладываемся спать. Утром пойдём в Светлое вместе. И в амбулаторию сельскую её отведу, и в храм наведаемся. Может, хоть там меня отпустит. Там всё по-другому, даже дышится свободнее. Пойдём к отцу Симеону.

Утром чуть свет, отправляемся в Светлое. Тётя Валя держится за мой локоть, кутаясь в пуховый платок, спотыкается, видит совсем плохо.

— Сначала в амбулаторию заглянем, — рассказываю я ей, — нужно у Ирочки расспросить про твой диагноз. Чтобы понимать, как тебя лечить, хорошо?

Старушка кивает, кажется, что сейчас для неё это не главное, а главное то, что рядом я и сам принимаю решения. Не хватало ей этого, простого человеческого отношения. Куда Витёк смотрит? Мать же.

По грунтовке доходим до ровной сельской дороги, теперь ей идти легче, она что-то мне рассказывает про свою жизнь, а я думаю о том, что нужно срочно приобрести какое-нибудь транспортное средство для удобства передвижения.

В амбулатории очередь. Сажаю Ильиничну на лавку в коридоре, сам иду искать эту Ирочку. Нахожу. Молодая фельдшер с усталым, но добрым лицом.

— Валентина Ильинична? Да, она у нас на учёте. Гипертония и катаракта в запущенной стадии. Говорили ей в райцентр, на операцию, хотели направление дать. А она отказывается. Боится. Я выписала ей поддерживающие капли, говорит что капает, но я, если честно, сомневаюсь. Зрение, Алексей… оно уже не вернётся. Можно только не дать совсем ослепнуть. Хоть что-то сохранить. И нервничать бы ей поменьше. Сдала старушка после того пожалра, сильно сдала.

Внутри всё каменеет. Киваю, благодарю. Возвращаюсь к Ильиничне, беру её под руку.

— Всё, тёть Валь. Теперь в храм.

Старушка улыбается, облегчённо вздыхает. Ей главное внимание.

Идём к храму. И я замечаю явные перемены. Храм в Светлом я помнил обшарпанным: покосившаяся ограда, ржавая кровля на сторожке. Теперь же — новый, тёмный забор из крепкого штакетника, свежий шифер на хозяйственных постройках. Выглядит… ухоженно. Небогато, но с любовью.

Входим во двор. Чистота, порядок. Даже зимой чувствуется рука, которая не даёт месту запустеть. Ильинична крестится на купола, шепчет молитву. Веду её внутрь, чтобы отогреться.

В храме тепло, пахнет воском, ладаном и старой древесиной. А ещё чем-то новым. Словно свежей краской, лаком. Взгляд падает на икону в центре. Большую, в резном киоте, явно новую. Лик Богородицы не суровый, а удивительно мягкий, печальный и добрый. От неё веет таким покоем, что на миг перехватывает дыхание. Дорогая работа. Очень дорогая.