Книга Мексиканский сет, страница 135 – Лен Дейтон

— Еще пару пильзеньского, — попросил Вернер Конрада. — А моему другу и рюмку шнапса.

— Чтобы отмыть рыбу с пальцев, — пояснил я, и Конрад улыбнулся: это был старый немецкий обычай — к угрю подавать шнапс и последними каплями сполоснуть пальцы. Но, как и многие старые немецкие традиции, эта, к счастью, тоже вымирает.

Компания заняла длинный стол у окна, но все же они сидели слишком близко к Вернеру, чтобы он мог продолжать рассказ о своей поездке. Поэтому нам пришлось болтать ни о чем и наблюдать за празднеством.

Конрад принес Pinkel с капустой, приготовленные в горшочке, и я почувствовал аппетитный аромат копченой свинины и лука. Решив, что я тонкий знаток таких блюд, мать Конрада прислала на пробу маленькую порцию Kochwurst и Brägenwurst.

На стол юбиляра подали Schlesisches Himmelreich. Эта разновидность «рая по-силезски» представляла собой свинину, тушенную с сухофруктами и специями. Когда принесли большой коричневый котелок с этим кушаньем, за столом раздались приветственные возгласы. Следующие возгласы послышались, когда принесли клецки. В тарелки накладывали помногу. Дамы деликатничали с едой, но мужчины, какого бы возраста ни были, жадно набросились на еду. Пиво им подали в литровых кружках. Как только кружка опустошалась, Конрад тут же приносил новую.

Манфред, краснолицый фермер, юбилей которого праздновали, то и дело произносил шутливые тосты за «безбрачие», «за подружек и жен и чтобы они никогда не встречались друг с дружкой», а потом на полном серьезе произнес тост за мать Конрада, которая каждый год готовит им это замечательное силезское блюдо.

Но чем дальше, тем, вопреки ожиданию, празднество становилось все менее веселым. Люди стали отрешенными, погрустнели, особенно после того как Манфред предложил тост «за отсутствующих друзей». Выяснилось, что все эти люди в годах — из Бреслау. Теперь их дорогая Силезия является частью Польши, и они никогда ее больше не увидят. Я обратил внимание на их акцент, как только они вошли в помещение, а теперь, когда на них нахлынули воспоминания и алкоголь развязал языки, силезский акцент стал еще более явным. Раздавались слова, реплики, присказки, фразы, которых я не понимал.

— Наша Германия, можно сказать, стала местом сбора беженцев, — грустно произнес Вернер. — Семья Зены — тоже вроде них. Они время от времени встречаются, все родственники, и вспоминают старые времена. Они говорят о своих фермах так, как будто покинули их только вчера. Они помнят каждый предмет мебели, стоявшей в их больших домах, помнят, какие поля никогда не давали хорошего озимого ячменя, а на каких был ранний урожай сахарной свеклы. Они помнят клички всех лошадей. Как и те люди за столом, они едят старые блюда, вспоминают давно умерших родных и друзей. Потом эти люди запоют старые песни. Это совсем другой мир, Берни. Мы с тобой — дети большого города. Деревенские люди отличаются от нас, а эти немцы из восточных земель знают жизнь с такой стороны, о которой мы и не догадываемся.

— Им там было хорошо.

— Но это кончилось, и навсегда, — сказал Вернер. — Семья Зены ушла перед самым приходом Красной Армии. Дом попал под артобстрел. Они даже не успели понять, что происходит, они бежали буквально в чем спали. Успели похватать деньги, кое-какие драгоценности и пачку семейных фотографий.